Отсроченный конфликт

мать и дочь

Знакомство

Эти женщины познакомились в роддоме. Вначале их сблизило удивление редким совпадением: обе произвели детей в день своего рождения, и этот день у них оказался общим —для обеих матерей и для их дочек. Мало того, они были одинаково названы — Еленами. Долго ли подружиться молодым женщинам, да еще при подобном стечении обстоятельств! Тем более, что вскоре представилась возможность поселиться в одном квартале — всего лишь через двор. И тем более, что мужья стали работать вместе, в техотделе одного завода. У женщин различались профессии, но обе любили поговорить о книге, увлекались кулинарией, сходились во вкусах. Дети росли вместе и очень сдружились. Когда они были вдвоем, их называли «наши Елены Прекрасные» и окликали: «Елены!» А по отдельности одну звали Лесей, а другую — Ликой. Девочек одевали одинаково, как близнецов. В шутку их называли близнецами — и в детском саду, и в школе. Сидели они за одной партой из класса в класс.

Были они магнитом большой силы притяжения. Их любили и сверстники, и учителя. Они хорошо учились и источали аромат благополучия. Однако в этом ореоле возникла черная полоска: мать Лики, обеспокоенная головокружениями дочери, добилась ее освобождения от уроков физкультуры в возрасте 13 лет. Ее освобождали от всех видов физической нагрузки и в школе, и дома. У Лики появилось устойчивое выражение затаенной обиды, глубокой уязвленности. Она стала часто плакать, отворачиваться от всех. Леся ее прикрывала от удивленных взглядов.

Позднее, когда Лика будет лечиться у нас в отделении неврозов, она расскажет об этом периоде:

— Я оказалась под действием двух сил. С одной стороны, отец вколачивал в меня с ранних лет добросовестность, что называется, кровь из носа, а чтобы было сделано. А мать… Я чувствовала, что она как-то и приподнимает меня над остальными, внушает мне чувство собственной элитарности, но при этом ставит меня перед фактом моей физической неполноценности…

Девочки подростки

Матери обеих Елен впервые обратились за консультацией к психологу, когда девочки учились в девятом классе. Пришли они независимо друг от друга, каждая со своей заботой: дочь стала трудной! Нет, не в том смысле, когда отбиваются от рук и от дома. Обе Елены «всего лишь» отодвинулись от своих матерей, перестали с ними разговаривать, делиться впечатлениями, отгородились. В их молчаливом отношении к матерям стало доминировать презрение: у Леси — холодное, у Лики — «какое-то едкое». Оказывается, многолетняя дружба матерей вдруг распалась. По вине матери Лики родители Леси разошлись. Обе матери в ту пору не понимали, не допускали мысли, что это обстоятельство стало основной причиной отчуждения дочерей. А это было именно так. Леся запрезирала свою мать за то, что та позволила обездолить себя и ее, Лесю, лишить отца. Значит, она как женщина хуже, чем мать Лики! Хуже других, «несчастная»… Ей стало противно все: как мать говорит, как держится, противна ее одежда, прическа. Леся с гримасой убийственного презрения встречала любую ее попытку хоть как-то добиться ее расположения. Мать, заметно придавленная эгоистическими требованиями бывшего мужа, теперь унижалась перед дочерью… А дочь перестала мыть посуду, делать уборку, стирать. ..

Другая Елена, Лика, не могла простить своей матери разрушения, которое она произвела в семье Леси. Дочь видела, что мать не собирается ломать свою семью: ее муж был ей очень нужен как хороший семьянин и удобен как исполнитель всех ее хозяйственных затей. Значит, это была всего лишь игра, флирт, развлечение? И ради этого сломать семью подруги? Ведь мать Леси не смогла примириться с предательством двух близких людей и предпочла женское одиночество.

Лике было тяжело и стыдно за мать. А к этому прибавилось и то, что породило внутренний конфликт на всю последующую жизнь: «Я должна быть лучше всех, любой ценой впереди всех и выше всех… но, оказывается, я физически несовершенна!»

Обе матери получили рекомендации психолога. Речи, конечно, не было о том, чтобы восстановить разрушенную семью. Учитывались только реальные возможности. Отец Леси был не против вернуться домой. Но для ее матери это было неприемлемо, несовместимо с чувством ее человеческого достоинства, с ее женской гордостью. А если так, если они есть — и гордость, и достоинство, то почему их не видит дочь? Зачем заискивать перед ней? Заискивание, задабривание, попытки угодить — все это ложный путь! Так же, как и попытки выпросить сочувствие и жалость.

Доминируют отрицательные эмоции, блокирующие возможности сознания

На любого человека, а на подростка тем более, когда он во власти неприязни, мало действует содержание высказываний и даже действий. Доминируют отрицательные эмоции, блокирующие возможности сознания. А воля становится служанкой неприязни, укрепляя позиции упорного неприятия и расширенного негативизма. Поэтому и «ничего не докажешь»! В таком случае не следует делать того, что бесполезно. Если ваш подросток отвернулся от вас, не пытайтесь ему доказать словами, что он не прав. (Вообще «прав—не прав» логически неприменимо к эмоциональным состояниям! Неприятие, порожденное отрицательными эмоциями, не есть суждение!) Действовать нужно не через сознание, а иначе, непосредственно на эмоции. Мы-то сами должны обдумать, пропустить через свое сознание (что мы сейчас с вами и делаем), выбрать сферу воздействия (мы ее выбрали — это эмоциональная сфера Леси) и наметить тактику, выбрать средства. Но все это адресовать не разуму, а эмоциям, пока не наступит состояние сбалансированности, где разум не будет закрыт эмоциями.

Мать Леси приняла это не сразу:

—      Во всем этом что-то искусственное… Человек должен оставаться самим собой…

—      Вы хотите сказать, что это напоминает притворство?

—      Пожалуй, да.

— А как бы вы квалифицировали вот это: человеку больно, а он скрывает боль, страх, тревогу? Это тоже притворство, но с целью освободить себя и других от порабощения болью и отрицательными эмоциями. А здесь вам необходимо «притворяться» ради вашей дочери… Перестаньте заглядывать дочери в лицо, ходить перед ней на цыпочках, говорить просительным и заискивающим тоном. Не называйте ее сейчас «Лесенкой». Ничего не предлагайте, ни о чем не спрашивайте, кроме необходимого, не заговаривайте. Не угождайте! Никак не подчеркивайте ее негативного поведения, будто ее неприязни к вам нет, будто она не имеет к вам никакого отношения! Вот и все притворство! Вам ничего не нужно играть! Вспомните себя такой, какой вы были до замужества: свободной, независимой, с тем чувством собственного достоинства, которое и сейчас у вас хорошо выражено — вне дома, на работе и с посторонними! Вам всего лишь почаще нужно подходить к зеркалу, чтобы вспомнить, воспроизвести и сохранить дома при дочери ту самую осанку, мимику и пантомимику, которая вам присуща вне дома, на людях! И в одежде нужно что-то изменить, пусть немного, но тоже в сторону большей подтянутости, неброской элегантности.

Не делайте вместо Леси ее домашних дел. Если она не вымыла посуду, дайте понять, что вы просто не успеете приготовить пищу, если потратите время на мытье этой горы грязной посуды. Говорите твердо и спокойно, без просительных интонаций и без раздражения. С уборкой и стиркой — точно так же, найдите сами тактический прием, но чтобы без скандала.

Самим тоном выражения своего достоинства и спокойного дружелюбия вы создадите необходимую эмоциональную атмосферу, в которой постепенно исчезнет неприязнь, так как вы ничем не будете ее подкреплять.

А позднее (вы заметите, когда это будет возможно или совпадет с периодом вашего недомогания) позовите ее на помощь! Без опасений, что не откликнется, нет! С полным доверием к ее чуткости и отзывчивости, с верой в ее доброе к вам отношение! И она отзовется! Но помните, что это удет возможно только после того, как исчезнет презрение и острота неприязни, когда останется только холодок, след отчуждения, но уже без негативизма! Зовите на помощь не жалобно — к этому не должно быть возврата, а как зовут, когда приходит общая беда…

Мать Леси смогла принять все это, хотя и не сразу.

Пусть в дальнейшем еще два раза были у дочери срывы в непродолжительное отчуждение, пусть у нее не была благополучной ее женская судьба (неудачное замужество, развод), но трое детей Леси растут без печати неблагополучия. Леся, став взрослой, сохранила уважение и привязанность к матери, где дочерняя любовь имеет здоровую основу дружбы и родства не только кровного… Не последнюю роль в этом сыграло и то, что мать Леси своевременно помогла ей поселиться отдельно, с первого дня ее замужества, т. е. всемерно способствовала ее самостоятельности. И еще — мать поддерживала дочернюю привязанность Леси к ее отцу и дружеское расположение к его второй жене, мачехе.

Третье поколение, дети Леси — очень симпатичны в общении, хорошо развиты, без комплексов. И это самый верный индикатор правильного отношения старших к младшим, которое в невзгодах не испортилось, а закалилось. Это и есть та самая гармония.

Мать не призналась ни мне, ни самой себе, что негативизм ее дочери вызван ею самой.

Мать другой Елены, Лики, не призналась ни мне, ни самой себе, что негативизм ее дочери вызван ею самой. Все, что и как она говорила, отвечая на вопросы, слишком явственно выдавало стремление избежать каких бы то ни было возможных обвинений по поводу недостаточного выполнения ею долга матери. Под всем под этим читался глубоко спрятанный внутренний конфликт: она любила свою дочь, но мало занималась ею до ее подросткового возраста. Контрольная информация подтвердила это: в продолжение десяти лет она очень часто уезжала в длительные командировки, оставляя дочку на попечение отца и живущей у них родственницы. Сменив прежнюю должность на более «оседлую», она вдруг обнаружила у девочки головокружения, повышенную утомляемость и раздражительность. Начала водить ее по врачебным кабинетам, добивалась консультаций у именитых специалистов. Рекомендация «щадящего режима» была ею воспринята с готовностью снять с дочери все усилия…

Презрительно-едкое выражение на лице Лики мать как бы отметала, развивая вокруг дочери кипучую деятельность. У нее получалось так, что дочь была вынуждена принимать постфактум свою отстраненность от всего, что требовало усилий. И вместе с тем притязания на элитарность подкреплялись. Но с ранних лет привитая отцом добросовестность подстегивала взыскательность к себе, и она своеобразно срослась с теми притязаниями. Вот и родилась тенденция — никому не позволить быть впереди и выше себя! Но из-за дефицита физической и нервно-психической выносливости (последствие тяжелого заболевания матери в период беременности) достичь этого было невозможно. Отсюда и глубочайший внутренний конфликт. Плюс та самая история…

Глубочайший внутренний конфликт

Хотя мать Лики и отметала неприязнь дочери, но все это ее огорчало и привело к психологу. Видя перед собой эту красивую и знающую это женщину, очень активную, с живым умом, практическим, но искушенным в искусствах, я ощутила, как быстро ткется ею плотная ткань своеобразного обаяния: оно лишало активности, парализовало волю, опутывало чарами невольного подчинения ей. Мне стало понятно, что дочери с ней не справиться. С усилием вырвавшись из этого обаятельного плена, я попыталась объяснить, что полным освобождением Лики от физических нагрузок можно еще более ослабить ее организм, де-тренировать его. Этим же ослабляется ее побуждение к физическому усилию и к закаливанию. Попыталась внушить ей мысль о развитии самостоятельности Лики, но на меня обрушился шквал контрдоводов: какая тут самостоятельность, ребенок еле дышит, чуть не в обморок падает каждый день после школы… Приняла мать Лики только одну рекомендацию — не навязывать дочери своего общества.

Когда она ушла, в моем самоощущении долго держалось чувство безоружное и бессилия перед этой стихией порабощения. Что доминировало, что хозяйничало в ее поведении? Тенденция убедить себя и меня в том, что она как мать делает для дочери все, что от нее зависит, что дочь без нее обойтись не может. Это было самоутверждение в роли матери! И еще. Этот человек потому может окутать чарами, что обаяние женственности и живость ума пронизаны неподдельной добротой. Доброта эта, как многажды убеждалась я впоследствии, была подлинной в отношении многих посторонних людей и никакие афишировалась. Но как хотелось этой женщине, чтобы ее забота о дочери была отмечена как самоотверженное выполнение материнского долга! Нужно же было ей заглушить неумолчный, хотя и неосознаваемый голос совести. .. Она была сиреной. И, жалуясь на негативизм своей дочери, пела гимн… себе! Ее озабоченность была лишена примет эмоционального неблагополучия, угнетенности. Сквозь редкие слезы звенело, искрилось странное ликование, особенно в тот момент, когда перечислялись полученные консультации и другие великие хождения… Сознание, разум этой женщины изворачивались на службе у этой тенденции. И настолько эта тенденция сильна, что пробиться сквозь нее к сознанию, вопреки воле ее носительницы, мне не дано! Увы!..

Она освободила Лику от экзаменов в десятом классе. Устроила ее в институт культуры на библиотечный факультет. Из ее поклонников выбрала ей мужа. После свадьбы она ликовала, что теперь у нее хлопот полон рот, теперь у нее двое и без нее молодые никак не обойдутся… Когда они окончили свои вузы, она вынудила их остаться у нее под крылом: ей удалось получить трехкомнатную квартиру («Я же ради вас старалась, как мне людям в глаза смотреть… Двое —в трехкомнатной!»). Когда родилась внучка, молодая бабушка излучала высшую степень счастья и торжествующей озабоченности. Теперь-то они совсем не могли без нее!..

Как только внучке исполнилось полтора года и Лика могла вновь приступить к работе, ясли смогла «пробить» только мать. И мать устроила Лику на работу —куда считала нужным. При встречах она нанизывала на нить своих рассказов одну проблему за другой. И все бралась решать сама за всех. Лика после родов оправилась, стала физически здоровее, чем до замужества. Но она вдруг почувствовала себя как бы лишней: ее мать отвозит малышку в ясли и забирает ее оттуда, дирижирует купанием, кормлением — всем! Лика ничего не может сделать по своей инициативе, по своему усмотрению! Ее муж привычно обращался не к ней, а к ее матери! Она рвалась к самостоятельной жизни, но мать не отпускала. После двухлетней борьбы ей удалось добиться согласия матери и ее содействия в размене квартиры. Расселились… Лика, начав жить отдельно, охотно и быстро осваивала премудрость домоводства. Но мать не оставляла ее в покое! Она приезжала каждый день, переставляла мебель на свой лад, хозяйничала и возмущалась неблагодарностью дочери. Конфликт обострялся. Лика тем более тяготилась матерью, что та обладала изумительной способностью создавать проблему, с тем чтобы никто без нее не смог ее разрешить. Как-то так получилось, что муж Лики постепенно стал смотреть на жену глазами ее матери— с постоянным осуждением. Кончилось тем, что они разошлись. ..

Лика попала к нам в отделение неврозов. В ту пору возможно было что-то изменить. Но для этого была необходима изоляция Лики от матери на много лет, чтобы ее личность окрепла в самоопределении. Но мать Лики могла истолковать эту рекомендацию только как попытку восстановить ее дочь против нее… И она сделала обратное: устроила обмен квартиры, чтобы жить поближе к дочери.

По-прежнему она вмешивается и в каждую мелочь, и в существенное: она дважды «переводила» дочь с одной работы на другую, а внучку — из одного детсада в другой. Она оскорблялась малейшей попыткой Лики сделать хоть что-нибудь по-своему: не то платье надела, не так повязала бант, не туда пошла гулять, не те обои купила… Она умеет поссорить Лику с неугодной ей подругой (с Лесей они давно разошлись), отвадить от дома возможного искателя… У Лики закрепилось выражение затравленности и озлобления. В учреждении, где она работает, рядом с нею быть нелегко: она очень ранима и ревнива, эмоционально холодна и болезненно честолюбива. «Если мне кто-нибудь скажет, что я получаю незаработанные деньги, я повешусь!» Периоды предельной добросовестности сменяются унынием и вялостью. Посетителей, которые почему-либо обращаются не к ней, она —по их уходе —награждает убийственными характеристиками… Обладая развитым интеллектом, прекрасной речью, способностью к оригинальным и очень интересным суждениям, она, однако, очень однообразна в высказываниях о себе и окружающих. Проигрывается привычный сценарий самоутверждения. «Я плохая, я не справляюсь с работой!» — означает: пожалуйста, убедите меня в обратном! «У меня недостаточно красивая фигура, короткие ноги», «Меня не за что любить», «Никому от меня никакой пользы…». Разумеется, все это нужно долго и убедительно опровергать… Когда сотрудницам надоедает это, она начинает другую нудную тему: «Я уже всем надоела своим нытьем… Уйду в технички. ..» — и, разумеется, никуда не уходит.

Самоутверждение двух старших за счет младшего продолжается…

Когда она вот так несчастна, она делает тяжелой жизнь тех, кто рядом. Ее дочка пошла в первый класс, мать и бабушка ссорятся из-за нее, отстаивая свое право на ребенка. Самоутверждение двух старших за счет младшего продолжается… Теперь перестроить Лику действием извне было бы, мягко выражаясь, трудно, даже если бы чудом удалось изолировать ее от матери: она уже не может решать свои проблемы без нее и потому не испытывает к ней тепла, а только едкое озлобление,— таково свойство ее зависимости.

Произошла пожизненная консервация незрелых тенденций. И воля, и работа разума в сфере межличностных взаимоотношений порабощены хроническим внутренним дискомфортом, глубоким эмоциональным неблагополучием. Осознание Ликой своих незрелых способов самозащиты уже не побуждает ее к работе над собой, так как ей всегда больно, и она тоже делает больно самым близким. Поэтому она теряет друзей… Какой вырастет ее дочь?..

Самый лучший вид помощи младшим — научить их обходиться без нас.

Самый лучший вид помощи младшим — научить их обходиться без нас. Когда мы тешим свое самолюбие: «А без меня-то—никак!» — когда лепим жизнь детей своими руками, не следует рассчитывать на благодарность, так как мы становимся их тюремщиками. Мы собой заполняем их жизнь, заменяем ее собой! Всмотритесь, как велик социальный резонанс этой авторитарности, даже в «домашнем», семейном варианте. Несчастный и озлобленный человек сеет вокруг себя пессимизм, сковывает инициативу, заполняет своим дискомфортом ближайшее социальное пространство… Идет цепная реакция… — и вширь и вглубь — в последующие поколения.

Старшие, не навязывайте себя вашим младшим!

Чем шире поле самоутверждения авторитарной личности, тем больше и социальный резонанс приносимого ею вреда…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.