Эгоцентризм старшего (Часть 1)

Эгоцентризм старшего

В жалобах, с которыми адресуются к психологу воспитатели и родители, доминирует акцент: «С этим младшим стало трудно», т. е. «трудно мне, старшему»!

В ходе каждого собеседования убеждаюсь, что существеннейшим камнем преткновения здесь является эгоцентризм старшего. Этот старший (родитель, учитель, воспитатель) может и не иметь в своем характере преувеличенных черт эгоцентризма. Но во взаимоотношениях с младшим он занимает эгоцентрическую позицию: «м н е трудно», «м н е нужно», «я сказал, значит все!».

Эгоцентрическая позиция старшего — это не тот случай, когда он делится воспоминаниями, когда на примере своих ошибок, своей беды, своих полученных от жизни и от людей уроков строит и передает свою «науку». И даже не тот случай, когда местоимение «я» встревает в его речь чаще, чем у кого-то другого. Эгоцентризм старшего, как его позиция в отношении младшего, прежде всего заключается в игнорировании личности младшего. Для него подросток, а тем более ребенок не имеет никаких прав (на собственное предпочтение, на свои потребности, на выражение отрицательного отношения к старшему и к тому, что от него исходит…). Не имеет права даже на самозащиту, когда старший загоняет его в угол во всех смыслах, не говоря уж о контрпозиции. Не имеет права хотя бы на кратковременную свободу от старшего, на отдых от общения с ним!

Эта презумпция личностного бесправия младшего нередко порождена просто-напросто инерцией следования: так повелось! Ив таком случае, казалось бы, достаточно разбудить старшего и показать ему, что из всего этого получается. Он действительно начинает всматриваться, понимать и исправлять свое отношение к детям, начинает думать: что с ним, с младшим, каково ему сейчас, почему ему (младшему) так трудно…

Но вот беда: «пробудившийся» старший нередко вновь начинает биться в тенетах чьих-то требований и вновь теряет едва достигнутую верную позицию, срывается. Ему, старшему, опять трудно. И даже если он видит, что младший уже почти раздавлен бременем невыполнимых и непонятных требований, он «переживает» за него, но продолжает ту же кем-то навязанную линию требований, ту же систему взысканий. Не в состоянии втиснуть его в жесткую клетку этих требований, старший кричит: что же делать? Любой ценой он готов добиваться, чтобы младший стал удобным, послушным, исполнительным, чтобы получал только хорошие (самые лучшие!) оценки. А учителю еще нужно, чтобы младший делал что-то только так, как требует он, учитель, т. е. как, в свою очередь, кто-то требует от учителя… Такова примерно схема эгоцентризма старшего, рождаемого и подкрепляемого инстанциями «бездетной педагогики».

А цена оказывается жутковатой: всего за полгода может неузнаваемо измениться маленький человек, которому жизнь дала ближних старших для того, чтобы они регулировали степень трудности при его вхождении в мир, делали бы эту трудность посильной. А что делают они?

Приглашаю вас посмотреть на этот процесс со стороны на примере очень распространенной трудности. Возможно, она напоминает вашу ситуацию. Но все же в ней не вы и не ваш ребенок, не ваш ученик, поэтому вам будет легче заметить и понять, что происходит и почему. И возможно, вы сами сможете и захотите ответить на вопрос, заключенный в письме, которое предлагаю вашему вниманию. Это письмо от Анны, с которой вы, возможно, знакомы по первым двум главам моей книги «Учителю о практике психологической помощи».

«…Извините, что даже не поздравила вас с Новым годом: Оксана стала хуже учиться, недомогает, капризничает. Ребенок у меня ранимый до предела, устает в школе, часто болит у нее горло, отекают глаза… Жалуется, что глаза устают, что голова устает, устает вся. Еще только первый класс, всего полгода проучилась, а уже какой-то спад. Осенью за уроки садилась даже с волнением: так ей хотелось все сделать получше. Вы же видели, какая она была старательная еще задолго до школы, а в детсаде выделялась аккуратностью. И учительница в школе отмечала ее старательность и аккуратность. А теперь может сесть делать уроки за грязный стол, может бросить как попало форму, не собрать портфель. Делает все неохотно. Я думаю иногда, что я ее балую, жалею часто, поэтому она так делает… А с другой стороны, это так похоже на усталость, на нервный срыв. Пытаюсь наказывать.

Чувствуется, что ей и в школе стало «перепадать». Программа тяжелая. Сначала Оксане было легко, оказалась подготовленной лучше других (хорошо читала, могла писать, знала счет и т. д.). Во втором полугодии стало трудно, нагрузка большая, все совсем какое-то непривычное. Я совсем теперь не знаю, требовать ли от нее аккуратности во всем или ходить за ней, все собирать и убирать. А как вообще вести себя с ней, когда она капризничает, киснет? Тревожусь, а что делать—не знаю. Когда она заупрямится, с ней говорить бесполезно. Она в это время несгибаема. У нее упрямство проявляется приступами, на фоне абсолютного послушания, неожиданно, как-то очень серьезно. И переломить это упрямство трудно, просто невозможно. После она просит прощения и обещает, что больше так делать не будет… Трудно мне с ней, иногда трудно до тоски. Даже боюсь ее иногда. Боюсь, что просто ее покалечу. И ее боюсь, и себя. Чувствую, что если Оксана что-то захочет, я се не остановлю никак. Проявление ли это воли, характера или что-то еще — не знаю…

Я все тянула, не хотела вам об этом писать: как-то нехорошо. А может, это моя мнительность? Может, преувеличиваю? Мне трудно и тревожно…

А вообще-то Оксана первое полугодие кончила с одной четверкой по математике. Все полугодие были одни пятерки. В контрольной по математике не написала условие задачи, никто не написал. Потом вдруг оказалось, что она решает задачи в уме, а подробно рассказать, написать это не может. Содержание некоторых задач до нее не доходит, потому что написано сложно, непривычными для нее словами. Когда она не понимает, то раздражается.

Сели с ней вчера решать задачу. Она сразу сказала ответ, не задумываясь, и абсолютно правильный. Стали разбираться, что к чему. Она не может разложить — что, откуда… Я говорю: в условии задачи — вот то-то не известно, а она мне в ответ: «Как не известно? Я же сказала, что будет два». Правильно ведь, в результате получится два, но в условии — не известно! И до того мы друг друга вчера извели, что я легла в постель. Заводит она меня в какой-то тупик!

Учительница говорит просто: «Не хочет. Лень. Она прекрасно все понимает, мы уже решали эти задачи». И я знаю, что Оксана не дура. Но она с какой-то другой стороны подходит к решению задач. Ответ говорит сразу, не задумываясь. Примеры решает быстро, в уме. Учительница поставила ей по математике за полугодие «4», а до этого ставила ей только «5».

Задачи у них теперь вот какие. Прочитал 10 страниц, из них 5 страниц на первой перемене. Сколько страниц прочитал на второй перемене? У Оксаны сразу же готов ответ: «Пять!» Но, оказывается, надо суметь записать условие задачи. Дети не понимают, никто! С них и не требуют, а от Оксаны требуют, она считается самой умной из класса. Но она не понимает, следовательно — не принимает. Что делать? Не знаю…»

У Оксаны не все благополучно, есть своя «органика»: в период беременности ею Анна попала в дорожную катастрофу (опрокинулся грузовик, в кабине которого она ехала). Роды были трудными. Росла девочка тихой, задумчивой, осторожной. Была послушной и аккуратной. Это уже указывает на малый запас сил, дефицит нервно-психической выносливости. У самой Анны было тяжелое детство, последствием которого стало ее невротическое развитие, граничившее с психическим заболеванием. Его болезненную доминанту вызвали действия значимых женщин—матери и двух учительниц. Много лет непосредственного контакта с психологом и целенаправленной самостоятельной работы над собой помогли Анне нормально адаптироваться, хорошо работать, создать хорошую семью. Интуитивная от природы, с высокой чувствительностью, обостренной собственными переживаниями, она стала внимательной матерью: чутко регулировала воздействия на ее детей со стороны окружающих (у Оксаны была сестренка на два года младше), находила верный тон в любой сложной для них и для себя ситуации.

Пока Анна доверяла себе, ничто не мешало ей слышать, чувствовать детей и ориентироваться на них, на их состояние, их самочувствие — физическое и психическое.

Но однажды ее старшая дочка Оксана была в гостях у родственников без нее, после чего у нее появились и долго держались негативное отношение к перспективе поступить в школу и отказ отвечать на многие вопросы: «Забыла! Не знаю», отказ выполнить просьбы старших что-то нарисовать, рассказать сказочку, стихотворение, спеть песенку… Одна из сестер Анны, Ида, ставшая позднее учительницей, сравнила Оксану с другим ребенком, постарше и поразвитее — не в ее пользу, в той форме, которая вызвала у девочки стойкую, продолжительную утрату побуждения заниматься всем тем, что, с точки зрения Иды, у нее получалось плохо. Это педагогически бесцеремонное вмешательство сестры сбило Анну с ее интуитивно верных позиций. Она перестала чувствовать, что происходит в дочери и как нужно с ней говорить! По совету этой же сестры стала часто делать ей замечания и наказывать «за упрямство», т. е. за отказ читать стихи, рассказывать сказку, рисовать. Однажды пятилетняя девочка, обычно тихая и послушная, после того как мать в раздражении дернула ее за руку, посмотрела на нее страшными глазами: «Мама бешеная!»

Продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.