Гонимые. Факт угнетения и безнравственности.

подросток

Содержание статьи

Спросите себя: когда-нибудь приходилось вам интересоваться всерьез обездоленными ребятами, кому выпало на долю постоянно принимать чьи-то колотушки, пинки и издевательства? Не случалось ли вам огульно делать замечания и тому, кто ударил, и тому, кого ударили? И не бывало, ли так, что вам был неприятен именно тот, кого щиплют, пинают и бьют, и вы отворачивались, отдавая его во власть мучителям?

Если вы вызываете к доске тщедушного, слабосильного подростка, и тот немеет, отворачиваясь от класса, попытайтесь прислушаться, откуда слышится издевательское подначивание.

Незаметно присмотритесь: кто почти открыто издевательски ухмыляется, а кто изображает невозмутимость и непричастность? Не спешите одергивать: этими замечаниями на ходу ничего не исправить. Действовать нужно только хорошо подумав и наверняка, чтобы не ухудшить положения. Наши скоропалительные и поверхностные меры всегда только вредят тому, чье положение и без того плохо. Поверхностное заступничество мимоходом только распаляет мучителей, усиливает тенденцию причинить ему боль. Распаляет их и бессилие жертвы, ее неспособность к отпору. Не оставляйте без внимания — пристального и серьезного — все проявления вражды между подростками. Это уже не тот возраст, когда через полчаса после ссоры опять мирно играют вместе. В подростковом возрасте отношения инертнее и жестче. Стабильнее оказываются роли гонителей и гонимых. «Сами разберутся» — это допустимо только там, где доминирует социально здоровое, нравственное начало.

«Разобраться» в случае вражды между подростками — дело непростое. Тут бесполезно приказывать: «Прекратите!» Приказ повиснет в воздухе. И формальное примирение, его видимость тоже ничего не даст: то, что породило вражду и гонение, останется не выясненным и.не исправленным, и вражда останется тоже. Все это требует осмысления каждой конкретной ситуации, зрелых и обдуманных решений, планомерных, но гибких действий.

Подход должен быть индивидуальным к каждому случаю, но есть и общее.

1.      Вражду не искоренить наказаниями и насильственными мерами.

2.      Прекращению вражды способствует очень значимое общее дело, общая забота, общая беда.

3.         Вражда может прекратиться, если кто-то «нечаянно» выручает из беды своего «врага».

4.      Большое значение имеет поведение старших, корректность их обращения к обеим сторонам.

5.      Если отчетливо усматриваются позиции «гонитель» и «гонимый», то нужно немедленно пересмотреть и изменить свое отношение к гонимому, чтобы он почувствовал поддержку и укрепился.

Мы обыкновенные люди, и нас раздражает вид несчастного человека.

Мы очень занятые люди, и в спешке мы проходим мимо… Но если хоть один человек (в любой группе) имеет статус гонимого, угнетаемого, если кто-то пробует утверждать свою личность на его страданиях, наше равнодушие попустительствует безнравственности и жестокости, порождает бессердечие и равнодушие к человеческому бедствию и к факту угнетения и безнравственности. И потому — самое первое — нужно пересмотреть свое отношение к гонимому. Такой подросток, как Илья К., есть в каждом классе каждой школы. Тоненькая, хлипкая, узкоплечая длинная фигура. Очки. Рассеянный, как бы спросонья, взгляд. Когда его вызывают к доске, до него не сразу доходит, что вызывают именно его. Сосед сзади больно тычет ему ручкой в спину. Он вздрагивает, вскрикивает, над ним смеется класс, преподаватель недовольно морщится, раздраженно покрикивает.

— Проснулся? Все не выспишься, бедный! Пошевеливайся! Господи. .. Да ступай же, наконец, к доске!.. Вот горюшко-то…

Илья высвобождает свои длинные ноги и бредет, опустив голову, к доске. Если это урок математики, он часто совершенно теряется от окриков и стоит молча спиной к классу. Если это литература или история, он всегда хорошо знает урок, знает много больше заданного, так как читает охотно, все зто ему интересно. Но он скован хроническим пренебрежением учительницы и иногда получает двойку, поскольку не может преодолеть свое заторможенное состояние. Насмешки учителей заставляют его отворачиваться от класса к доске. Учительница раздраженно понукает его, бранит за полусонный согбенный вид, за то, что стоит отвернувшись, за то, что молчит. А в классе сидят не только враги. Есть там и девочка, которая очень нравится. Ему тяжело, стыдно. Вся атмосфера класса и действия учительницы для него — сверхсильный раздражитель. Все это подавляет его, лишая способности к речевой активности. Он молчит, и его раздраженно прогоняют на место, провожая либо убийственной, уничтожающей репликой, либо безнадежным вздохом… Знакомо?

Как нужно, чтобы учителя поняли, что на таких нельзя кричать, нельзя подвергать их осмеянию.

Это слишком вредно во многих отношениях: для него, для класса, для его мучителей, для статуса самого учителя. Остановите себя на полуслове, всмотритесь в этого подростка и попытайтесь понять, почему он такой! И тогда вам будет легче отказаться от привычного раздраженного или язвительного тона. И возможно, у вас появится желание что-то изменить в его жизни, помочь ему. У вашего изгоя могут быть иные причины, иные исходные данные. Но история Ильи поможет пробудить мысль об этих причинах и желание узнать их! Итак…

Илья К., 15 лет. Учится в восьмом классе. Отец и мать—кандидаты наук. Илья — их единственный ребенок. Его воспитанием занимается преимущественно мать. После его продолжительной болезни в возрасте 10 лет возникла необходимость наверстывать упущенное. Мать взяла это на себя, так как ей не нравилось, как занимается с сыном отец. Но у нее самой быстро «лопается терпение». Ее возмущает, как это можно не понять «самоочевиднейших положений»?! И занятия идут на крике. Очень часто мать срывается на оскорбления. Мальчик начинает плакать. С каждым годом он становится все более пассивным, затюканным. Мать вмешивается во все его дела, везде требует абсолютного повиновения, во всем диктует свою волю. Она требует самостоятельности, но только в строго очерченных ею пределах. Малейшее отклонение от ее установлений вызывает крик: «Не так держишь тарелку!» (когда моет посуду), «Не так выжимаешь тряпку!» (когда моет пол), «Не в той последовательности выполняешь уроки», «Не так отдыхаешь», «Не так ешь» и т. п. Нетерпимость матери с годами стала проявляться в болезненных формах: она стала взрываться и бить сына, когда от ее крика он впадал в состояние заторможенности. Им овладела апатия, тупое безразличие. Будучи очень начитанным (в семье— культ хорошей книги, серьезного чтения), обладая способностью к точному выражению мысли и обширным активным словарем, подросток, однако, разучился отвечать по литературе и истории. Его растерянность и рассеянность в классе вызывают насмешки у ребят и раздражение у учителей. Теперь, когда его оскорбляют сверстники, он не может защищаться, тем более что никогда не дрался. Однако он и в апатии непокорен, он не принимает, не делает того, к чему принуждают его потехи ради его мучители. И это вызывает у них еще и злобу. Они избивают его, ломают очки. Зная его брезгливость, суют ему в рот всякую гадость, его портфель и шапку бросают в мусоросборник. Когда он приходит домой без шапки и очков, с изувеченным портфелем, на него набрасывается мать…

Отец пытается исправить положение, но мать с негодованием отвергает его вмешательство («Не так! ..»), вместе с тем обвиняя его в самоустранении… У нее и у Ильи закрепилась определенная реакция друг на друга: у матери — нетерпимость и озлобление, у сына — торможение психической деятельности. На пятнадцатом году жизни он поступил к нам в состоянии, которое было квалифицировано как «апа-тоабулический синдром». Подросток был вял и безразличен ко всему. В свои 14 лет наряду с серьезным чтением он любил совершенно детские забавы (младшего школьного и даже дошкольного возраста) — следствие деспотии матери. Перед госпитализацией он был настолько апатичен, что не читал и не играл. Предоставленный самому себе, он мог только сидеть неподвижно или лежать, а на уроках как бы спал с открытыми глазами.

Психологическим исследованием было установлено, что это состояние подростка прежде всего было вызвано конфликтом с матерью, а отношение к нему усугубило его.

Это подтвердилось рассказом отца. В период лечения Ильи в стационаре мать вынуждена была уехать по делам почти на три недели. За время ее отсутствия Илья ожил: рассказывал сверстникам что-то из прочитанного, участвовал в уборке, рисовал больничную стенгазету, радовался посещениям отца и стал проситься домой — «к папе».

Коррекционные беседы проводились с обоими родителями вместе и порознь. Отец принял без возражений все рекомендации. Мать же, несмотря на свою ученую степень и бесспорно хороший интеллект, не приняла тезиса о том, что необходимо предоставить сыну хотя бы частичную свободу, в мелочах.

—      Допустить, чтобы он делал неправильно? Если я позволю ему неправильно выжимать тряпку, он так никогда и не научится выжимать ее как следует! Он должен делать все как следует! Все!

Не приняла она и тезис о том, что однолинейное, прямое требование («в лоб»), постоянное давление следует прекратить, как и всякое воздействие, если оно не дает положительного результата.

—      То есть как это «прекратить»? Это что же — бросить все на произвол? Пустить на самотек? О «подходах» она вообще не желала слушать:

Ради бога, только не говорите мне ни о каких таких-подходах! Я признаю только один подход: обязан — делай! И изволь делать как следует! Какие тут могут быть подходы? Меня глубоко возмущают все неправильные и небрежные действия!

—      Но вот вам пришлось поместить сына в психиатрическую больницу. Как вы объясняете себе причину его заболевания?

—      Он ослаблен физически, уроков много. Переутомился. Это же естественно в подростковом возрасте…

Мать напрочь отказалась от самокритичного взгляда на свои действия. Она отметала саму мысль о том, что может допустить в обращении с сыном ошибку. Тогда пришлось искать подход к ней самой, чтобы отодвинуть ее от сына, так как дальнейшее ее воздействие на него могло вызвать уже необратимые изменения, разрушающие его психику. Отец хотел сам заняться воспитанием сына и таким образом вывести его из состояния хронического конфликта с матерью. Но чтобы мать не вмешивалась, нужно было попросту обеспечить ее отсутствие почаще и подольше. Ему удалось через свое начальство стимулировать ее к дальнейшему научному росту, а это требовало частых и продолжительных отлучек из дома. Так Илья был спасен.

Освободившись от постоянного травмирующего конфликта с матерью, от давления с ее стороны, он стал менее беспомощен и в классе.

Конечно, отцу было с ним трудно. Приученный матерью к постоянному подталкиванию, к нажиму, к понуканиям, он отвык сам браться за дело, за уроки, за решение задачи. И от его отца требовалось колоссальное терпение, чтобы не сорваться с доброжелательного и разумного тона, не сбиться с пути планомерного и постепенного развития самостоятельности у сына… Терпение нужно было и для того, чтобы с достоинством выйти из тех бесконечных споров, в которые его втягивала вдруг появившаяся у Ильи склонность к возражениям и сомнениям, к оппозиции. (Так запоздало в нем проявился подростковый негативизм — не в начале, а на исходе подросткового возраста!) И все же у отца хватило этого терпения: он ни разу не сорвался на оскорбительный тон. И это повлияло на самочувствие и поведение его сына в классе: он уже не впадает в состояние заторможенности, не отмалчивается у доски. Но вот беда: классная руководительница не замечает этих перемен, ей «вообще не нравятся такие хлюпики и всякие рассеянные». И когда отец Ильи пытается объяснить ей, что наспех сказанное домашнее задание Илья не успевает воспринять и что он пока еще нуждается в напоминаниях, она не без яда осведомляется:

— Это что же, мне самой записывать в его дневник каждое задание? Ну, знаете ли!..

Сейчас Илья К. учится в десятом классе. Дружелюбное и разумное участие отца сделало его несколько увереннее, сильнее, самостоятельнее. Но он по-прежнему беззащитен перед натиском хамства, грубости, жестокости. И его отец боится: куда такого в армию? Он содрогается при мысли об этих «дедах». Единственная надежда — вдруг Илье удастся поступить в вуз…

У меня есть несколько знакомых семей, где сыновья, похожи на Илью. Похожи своей беззащитностью и положением гонимого в классе, миролюбием, склонностью к уединению и преобладанием мысли над действием. У каждого из них впереди армия, у кого нынешней весной, а у кого через год-два. По состоянию здоровья они не могут быть освобождены от воинской повинности. Обучить воинскому труду их можно, хотя едва ли долговязый медлительный «фитиль» да еще «очкарик» (почти все они носят очки) сможет стать отличником боевой подготовки. Научить их стрелять можно. Никто из них не боится пойти один в лес, не празднует труса перед злой собакой, обидчиками и любой другой физической опасностью. Но никто из них за свою жизнь ни разу не смог ударить человека. Ни разу! Даже когда их вызывают на это, когда им самим наносят удары! Какой отпор они могут дать садизму «дедов»?

В семье моих друзей я выпросила характеристику, которую мать и отец совместно писали на своего сына для военкомата.

Это очень удачно написанная характеристика: она отражает именно те психологические особенности молодого человека, которые особо значимы для службы в армии прежде всего потому, что пока еще жива «дедовщина». Родителям этого юноши я обещала анонимность используемой характеристики. Вот выдержки из нее:

«.. .Мягок, доброжелателен, миролюбив. Как правило, предпочитает тихие, спокойные занятия (чтение, рисование, изготовление технических моделей и т. п.). В делах, выбранных по собственному желанию, настойчив и терпелив. Охотно проводит часть времени с друзьями, но нуждается в уединении и больших компаний не любит. Избегает коллективных посещений кино, музеев, театров. В классе адаптирован плохо, нередко подвергается травле со стороны физически более сильных парней. Переживает это очень болезненно, на этой почве достаточно невротизнрован. Драться не умеет. Инфантилен, в житейских делах не сноровист. К нарушениям общественного порядка склонности не имеет. Алкоголя никогда не употреблял и не стремится к этому. То же—с курением. Тяжело переносит проявление жестокости по отношению к животным.

Медлителен, неорганизован, часто опаздывает, постоянно имеет неприятности из-за недостаточной собранности (не слышит объявлений, путает задания и т. п.). В ситуациях, требующих быстрых действий, легко впадает в растерянность. Не умеет скрывать своих слабостей (повышенную брезгливость, боязнь малого пространства).

Нетерпим к формализму, склонен выполнять только те требования, смысл которых ему ясен. Ценит юмор, хотя на насмешки обижается, подчас чрезмерно. Честен. Хитрить не умеет. В суждениях самостоятелен, не конформен…»

Родители написали в военкомат просьбу об отсрочке «до наступления надежной социальной зрелости, защищенности, стойкости, иначе он — жертва «неуставных отношений» с возможным роковым исходом». С точки зрения психолога просьба вполне обоснованная. Год-два —и этот частичный психический (и социальный) инфантилизм компенсируется. И все же… Каково ему будет в армии — с ее «дедовщиной»?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.