Если это ребенок (эгоцентризм)

Если это ребенок (эгоцентризм)

Мы уже убедились, что устойчивая фиксация внимания на своей узколичной проблеме, на своем «я» связана с определенной психологической трудностью чего-то для данного человека. Она здесь и причина, и следствие.

Основной эмоциональный тон такого эгоцентризма —почти хронический дискомфорт.

И хотя это доступно коррекции, опирающейся на работу сознания, такое планомерное воздействие на личность не даст желаемого результата без великого терпения и осторожности.

Намного труднее обстоит дело с эгоцентризмом у ребенка, когда он приобретает остро выраженные болезненные формы.

Здесь нет той опоры на осознание, которая худо-бедно доступна взрослому.

Ребенок заболевает. Его помещают в больницу. Сколько споров вокруг того, нужно ли матери находиться там же… «Мест нет!», «Питание на мать не отпускается» и т. п. Мать нужна ему рядом, даже когда он здоров. Его же разлучают с матерью, когда ему очень плохо, когда он болен! А потом этот несчастный малыш, изнуренный болезнью и изголодавшийся по прикосновению матери, по ее пусть молчаливому, но живому присутствию, становится «невыносимым»: он «капризничает», те. плачет, кричит, требует мать. Теперь он будет очень долго цепляться за нее и не отпускать, вызывая у окружающих досаду и раздражение. А бывает, что больного ребенка и не разлучали с матерью, поместили в больницу обоих. Но он так тяжело и долго страдал физически, что это изнурило его и отодвинуло в возрастном отношении назад, т. е. уровень психического развития резко снизился, произошла психологическая ретардация (скачок назад). Поэтому ребенок цепляется за мать, прилипает к ней, как если бы он вдруг стал много младше своего возраста. А иногда это выглядит непохоже ни на какой возраст, настолько малыш нуждается в физическом контакте с матерью.

Как-то в ЛОР-отделении мне пришлось провести много дней в одной палате рядом с молодой матерью и ее мальчиком лет четырех. Лежали они уже давно. Всему населению палаты приходилось мириться с его криком и днем и ночью, стоило его матери на минуту отлучиться. Еще дней десять назад он мог иной раз отпустить ее на целый час — постирать, вымыться. В это время его можно было чем-то занять, он даже мог прочесть какие-то стихи. Но приступы острой боли и очень болезненные лечебные процедуры быстро изменили картину. Теперь он почти ничего не говорил, а только кричал, вытянув шею, согнувшись и тыча щепотью себе в грудь: «Меня!.. Меня!.. Меня!..» Бедная мать отчаялась, не знала, что делать, как себя вести. Кругом больные люди, взрослые и пожилые, им тоже плохо, им нужен покой и сон, а он кричит по ночам особенно истошно.

Кто-то ей посоветовал:

—      Да вы уйдите совсем, пусть побудет один, покричит и устанет, замолчит.

Мать, хотя и с сомнением, все же послушалась, оторвала от себя сынишку и выбежала из палаты… Когда нестерпимые вопли перешли в тяжкий стон, советчица испугалась, и сама побежала за матерью, а кто-то—за врачом.

В таких случаях нужно только терпение и время. Любые попытки купировать, насильственно пресечь такое поведение могут привести к беде непоправимой — к грубому нарушению эмоционально-волевой сферы…

Одна из бывших наших больных все никак не могла собраться к нам, к психологам, с плановым визитом. Однажды она позвонила:

—      Можно, я приду с дочкой? Не отпускает она меня никак.

Ее дочке Любе было около шести лет. Не так давно она провела в больнице несколько недель, получая необходимый контакт с матерью только по разрешению медперсонала и далеко не каждый день. Хороший интеллект девочки, ее сообразительность как будто остались без изменений, хотя стала заметна быстрая утомляемость. Но что изменилось неузнаваемо, так это отношение к матери. Люба стала очень ревниво требовать от матери, чтобы та ни с кем из посторонних не общалась! С отцом и дедушкой — пожалуйста, но и то… Если мать возвращалась с работы хотя бы с ничтожной задержкой, дочь плакала и кричала: «Ты совсем меня не любишь! Ты не хочешь меня видеть!..» Во избежание скандалов мать вынуждена была водить ее с собой всюду, кроме своей работы, с чем дочь вынуждена была смириться, так как уже была способна понять, что ее туда никто не пустит. Мать, человек интеллигентный и на редкость скромный, стеснялась сложившегося положения, стыдилась эгоцентризма дочери. Первое, что она сказала, войдя в кабинет психолога:

— Извините нас, но иначе пока не получается, только вот так, вдвоем…

Усадить девочку за отдельный маленький столик мы и не пытались: она буквально прилипла к матери. Так, плотно прижавшись к ней, и просидела весь прием, просунув свою руку под мамину «крендельком», и напряженно следила: не оспаривают ли у нее право на мать. Мне понадобилась двойная тактика. Прежде всего необходимо было сделать все, что от меня как от психолога требовалось в плане подкрепляющей психотерапии, для матери (после ее выписки из отделения неврозов). А параллельно с этим нужно каким-то образом снять остроту эгоцентрических притязаний дочери.

У девочки умный взгляд — очень хорошо! Итак, маму у тебя, девочка, никто не отнимает, можешь липнуть к ней сколько угодно! Раз уж ты без этого никак не можешь, осуждать тебя никто не собирается, истории из этого делать не будем! Будем считать, для начала, вас обеих моими гостями, имеющими равные права на мое внимание. (Разумеется, все это я про себя…) Вначале — обычный «светский» разговор, в который — как взрослую!—включаю и маленькую Любу. От неожиданности она чуть нервно хихикнула, но потом легко вошла в заданный мною тон: спокойный, естественный и дружелюбный. Такая преамбула сделала свое дело: никто ее не отодвигал, не отнимал маму, не стыдил и не уговаривал. Мало того, ее приняли уважительно, на равных, без всяких там подделок под детский уровень и без снисходительно-покровительственных интонаций. .. Это удивило, польстило, «обволокло» и успокоило… Когда притязаний не оспаривают, они утрачивают остроту выражения. Вот почему внимание девочки невольно передвинулось на содержание беседы.

Теперь говорю только с мамой, но интонации рассчитываю на Любу—дать почувствовать дочери, насколько важно сейчас сосредоточить все внимание на маме, на том, что нужно для мамы. Ведь маме все еще трудно, все еще плохо! Как бы нечаянно иногда встречаюсь с девочкой искренне озабоченным взглядом, и она перенимает эту озабоченность! Сочувственно и несколько озабоченно поглядывает на маму снизу… Когда обсуждаем возможные варианты выполнения моих рекомендаций, Люба уже вполне готова воспринять как должное мое вполне серьезное обращение к ней— за помощью маме.

В ее отношении к матери ничто не нарушает теснейшую органическую связь, но ее болезненный акцент неизбежно слабеет, потому что девочка приобретает осознаваемые полномочия, от которых зависит состояние матери, самого значимого старшего.

Есть немало семей, где единственный ребенок вырастает не эгоистом и без особого эгоцентризма прежде всего потому, что должен был долго ухаживать за больным близким человеком, за бабушкой, дедушкой или за кем-то из родителей. Посильная забота о больном, о другом очищает и укрепляет душу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.