Дезертир. Почему сбегают из армии.

дедовщина

Несколько лет назад мне пришлось увидеть дезертира. Причины побега из армии были настолько несовместимы с моими тогдашними представлениями о жизни солдата, что воспринять их молено было только как уродливую случайность, явление совершенно не типичное. Но военно-психологические экспертизы, постепенно занявшие одну треть моего рабочего времени, все чаще вызывали в памяти этот эпизод. И вся работа с подростками, связанная с призывом или с припиской к военкомату, так или иначе высвечивала за этим фактом немалые масштабы серьезного социального неблагополучия…

Как-то поздним осенним вечером один из моих знакомых попросил меня по телефону незамедлительно приехать к ним домой. Приезжаю. Встречают, усаживают. Молчат, переглядываются.

—      Да говорите же, наконец, что случилось?

—      Тимка вернулся…

—      Как это «вернулся»? Ему же еще почти год служить. ..

—      Сбежал.

Я не поняла. Что значит «сбежал»? Из армии? Тимур? Это в книжках, в кино кто-то мог сбежать из армии, с фронта, все это было далеко и давно. И это были не известные мне люди. А здесь этот славный Тима, добродушный и миролюбивый, но способный противостоять хамству и наглости и молча драться с двумя и даже с тремя любителями нападать на одного… Ловкий, сильный…

—      То есть, вы хотите сказать, что Тимур из армии…

Дезертировал. Это называется именно так, — ровным голосом сказал его отец. И тогда они оба — отец Тимура и старенькая бабушка — рассказали, дополняя друг друга…

Первые полгода службы у Тимура прошли на курсах, где, помимо общей воинской подготовки, новобранцы обучались обслуживанию авиатехники. Он писал домой бодрые письма. Ему нравились даже трудности армейской повседневности. В этом временном ограничении свободы, в суровости дисциплины и субординации он видел пользу «для обуздания собственной персоны, когда того требуют обстоятельства»,— так Писал он отцу. По окончании этих курсов он был направлен в другое место, как уже обученное новое пополнение в авиачасть.

Так получилось, что он оказался единственным новеньким в отделении, где кроме него было шесть человек «старослужащих». Очень скоро «старики» сложили на него почти всю работу. Ввиду начальства они тоже брались за дело, но обычно бездельничали и в глумливой форме отдавали ему распоряжения. При необходимости совместного труда они превращали его в аттракцион издевательств. Тимур возмутился и запротестовал. Тогда все шестеро вместе жестоко избили его, стараясь не задеть лицо. А потом объяснили, что «таков порядок». Среди них — три «деда», у них привилегированное положение «по зако¬ну». Они год назад тоже «вкалывали будь здоров», а теперь имеют право «учить», т. е. заставлять работать вместо себя, «молодых». Трое других — «помазки», или «черпаки», дедовство у них еще впереди, но год службы уже давал им право подчинять себе тех, кто поступил хотя бы на полгода позже, а тем более новобранцев. Тимур не был новобранцем, он уже прослужил полгода — на курсах и потому мог называться «шнурком», т. е. на одну ступень он был ближе к «старикам». Но в этом отделении, где не было ни одного новобранца, его «шнурковство» ничего не стоило: для всех он оказался «молодым», «сыном»… Вскоре они потребовали от него личных услуг: они заставляли его — все! — чистить их оружие, мыть их обувь, стирать их обмундирование, сурово взыскивая за плохо простиранные спецовки и портянки. Он был лишен отдыха и сна, настолько велик был объем работы. Любая попытка протеста вызывала только страдания физические и нравственные. Она оказывалась всего лишь поводом к очередным изощрениям в «популярности»: «Объясни ему популярнее…» — это была команда лидерствующего «деда» к спектаклю, где режиссура служила садизму. Чем страшнее и унизительнее была пытка, тем веселее хохотали мучители Тимы. Жаловаться было нельзя. Некому!!

В письме домой он попытался недомолвками дать понять, что ему плохо. Отец встревожился и ответил, что приедет и попытается разобраться, в чем дело. Конверт с письмом отца «старики», как они поступали всегда с его корреспонденцией, при нем же вскрыли и прочли вслух… Все прежние мучения меркли перед ужасом, который ему пришлось пережить теперь. Это была уже не просто боль, помноженная на унижение. Сама смерть в непристойном и гнуснейшем облике встала перед ним как неотвратимое разрешение непереносимой боли и моральных страданий. И гибель, которую ему обещали в случае, если приедет его отец, была страшна не только как преждевременный нелепый конец едва начавшейся жизни. Более всего ужаснула мерзость такого конца: его обещали утопить заживо в выгребной яме летнего нужника (никто не найдет!) и продемонстрировали (сделали примерку!), как легко им будет сделать это… Они дали ему в руки бумагу и ручку и продиктовали письмо: «Дорогой папа, не беспокойся, у меня все в порядке. .. Был немного болен, а сейчас все прошло, так что приезжать не надо…»

Тима не помнит, как прошел и закончился день. К ночи перед ним свалили в кучу спецовки и портянки — стирать. Едва соображая, что делает, и превозмогая боль в избитых руках и во всем теле, он возился с тряпьем, а перед глазами зияла отвратительная пасть выгребной ямы… Мелькнула мысль — опередить, умереть раньше, а там — пусть топят мертвого… И вдруг что-то толкнуло от всего этого в сторону: нет! Погибать из-за этих подонков! Умирать только потому, что им этого хочется! Нет!! Тима еще не имел никакого конкретного плана, но с безотчетной преувеличенностью гремел ведрами и тазами, а потом прислушивался, ждал… Глубокой ночью он пробрался за пределы расположения…

Уже перед рассветом дошел он до железнодорожного полустанка. Он был избит, измучен, голоден, утомлен. В конце сентября ночи прохладные, а тут еще мелкий дождь. Тима промок и продрог… Долго стоял он в нерешительности перед высокой калиткой у аккуратного дома. Его заметила хозяйка, вышедшая подоить корову. Она накормила его, дала ему сухую одежду и денег, усадила в поезд. Тима ехал на багажной полке, и его все время почему-то трясло, несмотря на куртку, подаренную доброй женщиной. И непонятно ему было, спал он или нет. Приехал в город рано утром и напугал родных своим появлением и видом. Попросил: «Дайте снотворного, горячую ванну и спать. Расскажу потом». Когда в ванной снял рубашку, подававшая ему белье бабушка пришла в ужас от его синяков, ссадин и худобы и позвала своего сына, отца Тимы. После ванны он долго спал. Потом рассказывал—как в полусне или в бреду. Потом вызвали меня… «Что нам делать?»

Прежде всего мне нужно было увидеть его. Когда Тимур вошел, я едва сдержала возглас горестного изумления, настолько он был не похож на себя прежнего. И не только тем, что был острижен, очень худ и бледен до синевы. У него был вид потерянного человека, загнанного, затравленного существа. Его взгляд ни на чем не фиксировался. Как будто человек прислушивался с мучительной тревогой к чему-то, что неотвратимо и теперь уже скоро навсегда отсечет его от всего живого. Беседа с ним была очень затруднена. На многие мои вопросы он отвечал почти шепотом:

—      Я уже это рассказывал…

—      Но ты расскажи еще хоть немного, — просила бабушка. Но Тима безнадежно шептал:

—      Теперь уже все равно. Кончено. Пусть лучше меня расстреляют… Только не назад, только не это… — Налицо были все признаки реактивного состояния.

То, что произошло с Тимуром, никак не позволяло предполагать ничего похожего на проявление трусости. Это было следствием изощренной жестокости группы к одному человеку, который не мог рассчитывать на поддержку и защиту ни с чьей стороны! Он никак не мог изменить своего положения к лучшему. Выхода из смертного тупика не было. Эта абсолютная безвыходность, бессмысленная и несправедливая, когда у него даже не было реальной возможности бороться, совершенно зачеркивала его заживо. Он бежал домой от ужаса, от немыслимо отвратительной расправы, но без надежды на спасение. Бежал домой о мыслью, что несет родным беду, позор…

Тима то оцепенело, сидел в полной неподвижности, уставя в пол невидящий взгляд, то беспокойно метался по комнате, беззвучно шевеля губами и изредка слабо взмахивая рукой…

Иногда отчетливо слышалось: «Все равно… Конец… Ничего сделать нельзя…»

Он был госпитализирован. Понадобилось около двух месяцев лечения, чтобы освободить его от изнуряюще навязчивых представлений, от частых вспышек отчаяния, чтобы вернуть волю к самостоятельным целенаправленным действиям, пробудить интерес к жизни. Госпитальные врачи рекомендовали для дальнейшего прохождения службы перевести его в другую часть, что и было сделано. Так что у этой истории конец благополучный.

Но на моей памяти за последние 5—7 лет были истории с иным концом.

Так называемые «неуставные отношения» часто ставят молодого солдата в положение, в котором у него возникают реакции по типу «короткого замыкания», когда доведенный до предела терпения молодой солдат хватает автомат и стреляет в окружающих без разбора. Бывают и случаи самоубийств.

Что же это такое — «дедовщина»? Прежде всего это реализованная идея воспитания и обучения новобранцев уже опытными солдатами. У взрослых людей, давно прошедших службу, эта идея сама по себе не вызывает осуждения, так как содержит здоровое «рациональное зерно». Но армия — это огромное зеркало социального неблагополучия и сути бытующих в обществе отношений между старшими и младшими. И постепенно содержание этого слова все больше приобретало отрицательный оттенок. Почему?

В рассказах бывших солдат, познавших «дедовщину» изнутри и извне, ее влияние на человека, нормальное или уродливое ее лицо определялось прежде всего тем, каким пришел в армию человек, особенно человек, ставший лидирующим «дедом». Если им оказался человек, склонный утверждать себя, подавляя других, унижая их и глумясь, этим легко заражаются и другие «деды», не имеющие серьезного нравственного противовеса. Мало того, им непосредственно подражает их ближайшая смена. Эту заразу впитывают в себя и унижаемые «молодые», чтобы потом, в свое долгожданное «дедовство», отыграться на будущих «молодых». Чем ниже нравственный и культурный уровень солдат, тем заразительнее грубое барство и жестокость. Как уже говорилось, плохое всегда заразительно, так как не требует усилий воли, ума, души. К тому же это наиболее доступный способ самоутверждения для тех, кто вынес из «гражданки» неутоленную жажду утверждения своей личности. Да и сам этот способ самоутверждения — через подавление и унижение младших и нижестоящих — внесен в армию тоже с «гражданки».

А какова во всем этом роль командиров? Насколько зависит от них психологическая атмосфера в подразделениях, в казармах? Конечно, социальные черты застоя не обошли и армию. Показуха, связанная с карьеризмом, замалчивание нравственных бедствий и уродств, невмешательство, отстраненность командиров от жизни в казармах— это условия, почва, питательная среда, в которой вольготно живет «дедовщина».

Еще несколько лет назад редко кто из проходивших военно-психологическую экспертизу выражал нежелание служить в армии. Но в настоящее время это перестало быть редкостью. Многие юноши боятся идти в армию. Боятся не тех трудностей, которые составляют своеобразие воинской повинности. Боятся именно неуставной субординации, которая гиперболически проявляет самое худшее в человеке, с чем он уже пришел в армию. Боятся жестокости старших, и слухи о ней не преувеличены.

Это наши дети служат в армии. Это наше дело — не допустить, чтобы в нашу армию, в жизнь! — из наших любящих рук ушли живые мины замедленного действия, но допустить, чтобы наши питомцы и сыновья оказались теми носителями зла, которое набирает силу и распоясывается, достигнув ступени «дедовщины». Не допустить, чтобы другие наши дети стали бессильными жертвами их произвола. Для этого нужно увидеть, как появляются ростки этого зла.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.