Дезертир. Почему сбегают из армии.

дедовщина

Несколько лет назад мне пришлось увидеть дезертира. Причины побега из армии были настолько несовместимы с моими тогдашними представлениями о жизни солдата, что воспринять их молено было только как уродливую случайность, явление совершенно не типичное. Но военно-психологические экспертизы, постепенно занявшие одну треть моего рабочего времени, все чаще вызывали в памяти этот эпизод. И вся работа с подростками, связанная с призывом или с припиской к военкомату, так или иначе высвечивала за этим фактом немалые масштабы серьезного социального неблагополучия…

Как-то поздним осенним вечером один из моих знакомых попросил меня по телефону незамедлительно приехать к ним домой. Приезжаю. Встречают, усаживают. Молчат, переглядываются.

—      Да говорите же, наконец, что случилось?

—      Тимка вернулся…

—      Как это «вернулся»? Ему же еще почти год служить. ..

—      Сбежал.

Я не поняла. Что значит «сбежал»? Из армии? Тимур? Это в книжках, в кино кто-то мог сбежать из армии, с фронта, все это было далеко и давно. И это были не известные мне люди. А здесь этот славный Тима, добродушный и миролюбивый, но способный противостоять хамству и наглости и молча драться с двумя и даже с тремя любителями нападать на одного… Ловкий, сильный…

—      То есть, вы хотите сказать, что Тимур из армии…

Дезертировал. Это называется именно так, — ровным голосом сказал его отец. И тогда они оба — отец Тимура и старенькая бабушка — рассказали, дополняя друг друга…

Первые полгода службы у Тимура прошли на курсах, где, помимо общей воинской подготовки, новобранцы обучались обслуживанию авиатехники. Он писал домой бодрые письма. Ему нравились даже трудности армейской повседневности. В этом временном ограничении свободы, в суровости дисциплины и субординации он видел пользу «для обуздания собственной персоны, когда того требуют обстоятельства»,— так Писал он отцу. По окончании этих курсов он был направлен в другое место, как уже обученное новое пополнение в авиачасть.

Так получилось, что он оказался единственным новеньким в отделении, где кроме него было шесть человек «старослужащих». Очень скоро «старики» сложили на него почти всю работу. Ввиду начальства они тоже брались за дело, но обычно бездельничали и в глумливой форме отдавали ему распоряжения. При необходимости совместного труда они превращали его в аттракцион издевательств. Тимур возмутился и запротестовал. Тогда все шестеро вместе жестоко избили его, стараясь не задеть лицо. А потом объяснили, что «таков порядок». Среди них — три «деда», у них привилегированное положение «по зако¬ну». Они год назад тоже «вкалывали будь здоров», а теперь имеют право «учить», т. е. заставлять работать вместо себя, «молодых». Трое других — «помазки», или «черпаки», дедовство у них еще впереди, но год службы уже давал им право подчинять себе тех, кто поступил хотя бы на полгода позже, а тем более новобранцев. Тимур не был новобранцем, он уже прослужил полгода — на курсах и потому мог называться «шнурком», т. е. на одну ступень он был ближе к «старикам». Но в этом отделении, где не было ни одного новобранца, его «шнурковство» ничего не стоило: для всех он оказался «молодым», «сыном»… Вскоре они потребовали от него личных услуг: они заставляли его — все! — чистить их оружие, мыть их обувь, стирать их обмундирование, сурово взыскивая за плохо простиранные спецовки и портянки. Он был лишен отдыха и сна, настолько велик был объем работы. Любая попытка протеста вызывала только страдания физические и нравственные. Она оказывалась всего лишь поводом к очередным изощрениям в «популярности»: «Объясни ему популярнее…» — это была команда лидерствующего «деда» к спектаклю, где режиссура служила садизму. Чем страшнее и унизительнее была пытка, тем веселее хохотали мучители Тимы. Жаловаться было нельзя. Некому!!

В письме домой он попытался недомолвками дать понять, что ему плохо. Отец встревожился и ответил, что приедет и попытается разобраться, в чем дело. Конверт с письмом отца «старики», как они поступали всегда с его корреспонденцией, при нем же вскрыли и прочли вслух… Все прежние мучения меркли перед ужасом, который ему пришлось пережить теперь. Это была уже не просто боль, помноженная на унижение. Сама смерть в непристойном и гнуснейшем облике встала перед ним как неотвратимое разрешение непереносимой боли и моральных страданий. И гибель, которую ему обещали в случае, если приедет его отец, была страшна не только как преждевременный нелепый конец едва начавшейся жизни. Более всего ужаснула мерзость такого конца: его обещали утопить заживо в выгребной яме летнего нужника (никто не найдет!) и продемонстрировали (сделали примерку!), как легко им будет сделать это… Они дали ему в руки бумагу и ручку и продиктовали письмо: «Дорогой папа, не беспокойся, у меня все в порядке. .. Был немного болен, а сейчас все прошло, так что приезжать не надо…»

Тима не помнит, как прошел и закончился день. К ночи перед ним свалили в кучу спецовки и портянки — стирать. Едва соображая, что делает, и превозмогая боль в избитых руках и во всем теле, он возился с тряпьем, а перед глазами зияла отвратительная пасть выгребной ямы… Мелькнула мысль — опередить, умереть раньше, а там — пусть топят мертвого… И вдруг что-то толкнуло от всего этого в сторону: нет! Погибать из-за этих подонков! Умирать только потому, что им этого хочется! Нет!! Тима еще не имел никакого конкретного плана, но с безотчетной преувеличенностью гремел ведрами и тазами, а потом прислушивался, ждал… Глубокой ночью он пробрался за пределы расположения…

Уже перед рассветом дошел он до железнодорожного полустанка. Он был избит, измучен, голоден, утомлен. В конце сентября ночи прохладные, а тут еще мелкий дождь. Тима промок и продрог… Долго стоял он в нерешительности перед высокой калиткой у аккуратного дома. Его заметила хозяйка, вышедшая подоить корову. Она накормила его, дала ему сухую одежду и денег, усадила в поезд. Тима ехал на багажной полке, и его все время почему-то трясло, несмотря на куртку, подаренную доброй женщиной. И непонятно ему было, спал он или нет. Приехал в город рано утром и напугал родных своим появлением и видом. Попросил: «Дайте снотворного, горячую ванну и спать. Расскажу потом». Когда в ванной снял рубашку, подававшая ему белье бабушка пришла в ужас от его синяков, ссадин и худобы и позвала своего сына, отца Тимы. После ванны он долго спал. Потом рассказывал—как в полусне или в бреду. Потом вызвали меня… «Что нам делать?»

Прежде всего мне нужно было увидеть его. Когда Тимур вошел, я едва сдержала возглас горестного изумления, настолько он был не похож на себя прежнего. И не только тем, что был острижен, очень худ и бледен до синевы. У него был вид потерянного человека, загнанного, затравленного существа. Его взгляд ни на чем не фиксировался. Как будто человек прислушивался с мучительной тревогой к чему-то, что неотвратимо и теперь уже скоро навсегда отсечет его от всего живого. Беседа с ним была очень затруднена. На многие мои вопросы он отвечал почти шепотом:

—      Я уже это рассказывал…

—      Но ты расскажи еще хоть немного, — просила бабушка. Но Тима безнадежно шептал:

—      Теперь уже все равно. Кончено. Пусть лучше меня расстреляют… Только не назад, только не это… — Налицо были все признаки реактивного состояния.

То, что произошло с Тимуром, никак не позволяло предполагать ничего похожего на проявление трусости. Это было следствием изощренной жестокости группы к одному человеку, который не мог рассчитывать на поддержку и защиту ни с чьей стороны! Он никак не мог изменить своего положения к лучшему. Выхода из смертного тупика не было. Эта абсолютная безвыходность, бессмысленная и несправедливая, когда у него даже не было реальной возможности бороться, совершенно зачеркивала его заживо. Он бежал домой от ужаса, от немыслимо отвратительной расправы, но без надежды на спасение. Бежал домой о мыслью, что несет родным беду, позор…

Тима то оцепенело, сидел в полной неподвижности, уставя в пол невидящий взгляд, то беспокойно метался по комнате, беззвучно шевеля губами и изредка слабо взмахивая рукой…

Иногда отчетливо слышалось: «Все равно… Конец… Ничего сделать нельзя…»

Он был госпитализирован. Понадобилось около двух месяцев лечения, чтобы освободить его от изнуряюще навязчивых представлений, от частых вспышек отчаяния, чтобы вернуть волю к самостоятельным целенаправленным действиям, пробудить интерес к жизни. Госпитальные врачи рекомендовали для дальнейшего прохождения службы перевести его в другую часть, что и было сделано. Так что у этой истории конец благополучный.

Но на моей памяти за последние 5—7 лет были истории с иным концом.

Так называемые «неуставные отношения» часто ставят молодого солдата в положение, в котором у него возникают реакции по типу «короткого замыкания», когда доведенный до предела терпения молодой солдат хватает автомат и стреляет в окружающих без разбора. Бывают и случаи самоубийств.

Что же это такое — «дедовщина»? Прежде всего это реализованная идея воспитания и обучения новобранцев уже опытными солдатами. У взрослых людей, давно прошедших службу, эта идея сама по себе не вызывает осуждения, так как содержит здоровое «рациональное зерно». Но армия — это огромное зеркало социального неблагополучия и сути бытующих в обществе отношений между старшими и младшими. И постепенно содержание этого слова все больше приобретало отрицательный оттенок. Почему?

В рассказах бывших солдат, познавших «дедовщину» изнутри и извне, ее влияние на человека, нормальное или уродливое ее лицо определялось прежде всего тем, каким пришел в армию человек, особенно человек, ставший лидирующим «дедом». Если им оказался человек, склонный утверждать себя, подавляя других, унижая их и глумясь, этим легко заражаются и другие «деды», не имеющие серьезного нравственного противовеса. Мало того, им непосредственно подражает их ближайшая смена. Эту заразу впитывают в себя и унижаемые «молодые», чтобы потом, в свое долгожданное «дедовство», отыграться на будущих «молодых». Чем ниже нравственный и культурный уровень солдат, тем заразительнее грубое барство и жестокость. Как уже говорилось, плохое всегда заразительно, так как не требует усилий воли, ума, души. К тому же это наиболее доступный способ самоутверждения для тех, кто вынес из «гражданки» неутоленную жажду утверждения своей личности. Да и сам этот способ самоутверждения — через подавление и унижение младших и нижестоящих — внесен в армию тоже с «гражданки».

А какова во всем этом роль командиров? Насколько зависит от них психологическая атмосфера в подразделениях, в казармах? Конечно, социальные черты застоя не обошли и армию. Показуха, связанная с карьеризмом, замалчивание нравственных бедствий и уродств, невмешательство, отстраненность командиров от жизни в казармах— это условия, почва, питательная среда, в которой вольготно живет «дедовщина».

Еще несколько лет назад редко кто из проходивших военно-психологическую экспертизу выражал нежелание служить в армии. Но в настоящее время это перестало быть редкостью. Многие юноши боятся идти в армию. Боятся не тех трудностей, которые составляют своеобразие воинской повинности. Боятся именно неуставной субординации, которая гиперболически проявляет самое худшее в человеке, с чем он уже пришел в армию. Боятся жестокости старших, и слухи о ней не преувеличены.

Это наши дети служат в армии. Это наше дело — не допустить, чтобы в нашу армию, в жизнь! — из наших любящих рук ушли живые мины замедленного действия, но допустить, чтобы наши питомцы и сыновья оказались теми носителями зла, которое набирает силу и распоясывается, достигнув ступени «дедовщины». Не допустить, чтобы другие наши дети стали бессильными жертвами их произвола. Для этого нужно увидеть, как появляются ростки этого зла.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.