Дети после разлуки

Дети после разлуки

Нам часто бывает неприятно видеть детей, которые ведут себя неудобно для окружающих. Но спешить с осуждением в адрес их родителей, пожалуй, не стоит, тем более если очевидно, что они и без того испытывают неловкость по этому поводу.

Никто из самых умелых, знающих, многоопытных воспитателей не застрахован от длительных разлук со своим ребенком.

Эти разлуки без всяких болезней становятся причиной того, что младший очень долго не желает, не может отпустить от себя своего самого нужного ему старшего. Чаще всего это мать.

Если в раннем детстве нарушен, разорван или надолго прерван контакт с матерью, ребенок обездолен, лишен необходимого ему чувства укрытия, защиты, он испытывает острое чувство эмоционального и тактильного голода (потребность в ласковом прикосновении матери). Такое лишение имеет глубоко отрицательное значение для психического развития, намного превосходящее по своим последствиям значение пищевого голодания для развития физического.

Дефицит психического в человеческом детеныше невозможно компенсировать физическим.

«Лишь бы хорошо ел», «лишь бы был здоров» — это годится разве что только для домашних животных, но никак не годится для человека.

Ничем не нарушаемый контакт с матерью со дня рождения и хотя бы до начала подросткового возраста — необходимейшее условие нормального психического развития человеческого детеныша.

Когда мы обрекаем своего ребенка на продолжительную разлуку с нами, нужно помнить, что для него это — бедствие, очень серьезное органическое лишение, которое обязательно впоследствии скажется. И одним из последствий будет вот эта неодолимая потребность ребенка быть вместе с мамой — так, как если бы он был намного младше своего возраста.

В иных отношениях в период долгой разлуки он может даже шагнуть далеко вперед (научиться читать, писать, рисовать, плавать и т. п.). Но в отношении к самому нужному старшему после долгой разлуки с ним обязательно на какое-то время происходит сдвиг назад. И нормализовать это в короткий срок попросту невозможно, нужно время, терпение и такт.

Это относится и к детям постарше — лет до десяти.

Но намного заметнее и тяжелее последствия у тех, кто младше. А продолжительные разлуки (на многие недели и месяцы) для тех, кто младше четырех лет, могут стать причиной стойкого психического неблагополучия в отдаленном будущем, могут стать причиной уродства характера.

В отличие от того эгоцентризма, где преобладает собственная фиксация внимания, на самом себе и своих проблемах, в рассматриваемых случаях с детьми доминирует болезненная потребность в постоянном внимании к нему со стороны старшего, в физическом контакте с ним — так же, как и после болезни.

Эта ретардация (шаг назад) возрастного уровня потребности в общении и ее болезненные проявления делают эгоцентризм подобного рода очень уж похожим на эгоизм.

В сущности это и есть эгоизм: своим значимым старшим, своей мамой этот несчастный младший ни с кем не хочет, не может делиться: только «мне», только «меня»! Пока что эгоизм связан только с этим, но может перейти и на другие отношения, стать при попустительстве и подкреплении со стороны старших «генеральной» чертой личности.

А получается это и по незнанию, и по слепой любви, когда младшему уступается и отдается все и вся — только потому, что он младший.

—      А ты не хочешь? Не любишь это? — заглядывает младший в лицо старшему, привычно ожидая его отказа от своей порции лакомства, от лучшего места, от чего угодно — ради него!

—        Да я своему ребенку все отдам! На то и мать! — И младший это слышит и легко привыкает к этому!

В этом отношении часто поругивают бабушек: «избаловали»… Но нередко приходится наблюдать картины, когда мама в транспорте усаживает здорового шести-восьмилетнего сына, а сама стоит рядом или усаживает его к окну, а сама, садясь ближе к проходу, мотивирует это так:

—     Ты любишь у окна сидеть, вот и садись, а мне уж ладно и здесь!

А правильнее была бы иная мотивировка: «Мне хорошо все видно за окном и отсюда, а тебе из:за меня не было бы видно. Притом в проходе тесновато, давят, а ты пока еще не слишком силен…» Нужно каждый раз думать о последствиях сказанного!

Эпизод в вагоне дальнего поезда.

Папа куда-то везет четырехлетнего сынишку. Они неразлучны и выглядят очень симпатичной парой. Говорят о чем-то тихо и в тех милых интимных тонах, что заставляют окружающих частенько посматривать на них и потихоньку вздыхать.

Но вот на вторые сутки вдруг слышится что-то непривычное. Кажется, малыш с чем-то не согласен и выражает протест слезами. Негромкий голос отца — тоже вдруг — отдает металлом:

—      А мы так не договаривались! Это что же — тебе надо, а мне — не надо?! Нет, брат, так не пойдет.— И с той же суровой серьезностью велел: — Сиди, никуда не ходи, жди! Я приду не скоро. И не вздумай плакать — тогда я не приду дольше! Держись, мужик!

Малыш сидел почти совсем неподвижно, ничего не замечая вокруг, ждал. Минут через сорок в тамбуре я увидела его отца. Он держал в руках свертки с едой и поглядывал на ручные часы. Увидев меня, спросил:

—  Как там мой мужик, не ревет?.. Вот не знаю, как мне еще минут десять выдержать, самому уже невмоготу, жалко… Или уж хватит для начала, раз парень выдержал? ..

А вот другой вагон, другой «парень» — лет шести, Саша.

Такой сосед в вагоне —сущее наказание для всех. Отвратительно капризен, криклив, навязчив. У кого что увидел — требует себе: «Я тоже хочу!» Никому не дает спокойно посидеть за столиком: «Я сюда хочу!»

Мать, оглядываясь на нас, пытается заискивающе уговаривать его. Тот выпячивает нижнюю губу и живот, вредничает, щиплет мать за руку с выкручиванием. Она старается спрятать это от нас. Он всем неприятен, но те двое соседей все ему уступают, хотя и неохотно, недовольно хмурясь. Я не уступаю. Он начинает коситься в мою сторону. Как-то получилось, что мы с ним надолго остались в купе только вдвоем. Сижу у окна, за столиком, напротив — место Саши и его матери. Он ничем не может себя занять, все время теребит кого-нибудь, но не «почемучкой», а навязываясь своей персоной как-то бессодержательно и пусто.

Ничто не вызывает у него интереса, просто «отдай» — самоцель. Ужасно! И сейчас он нацеливается на меня… Вижу — нарочно лезет в обуви на мою постель.

—      Сними тапки!

—      Бе-бе-бе-бе! — Это он в ответ показывает мне язык. Быстрым движением срываю с него тапки и опять поворачиваюсь к окошку, игнорируя его язык. Он слезает с полки, подходит ко мне и грубо толкает:

—      Уходи отсюда! Я хочу тут сидеть!

—      Не смей толкаться. Ты плохо разговариваешь, просить нужно не так.

—      У-у! — И он больно, с вывертом, щиплет меня за руку. Тогда я забираю его ладошки в свои, плотно, но не до боли сдавливаю их, чтобы почувствовал мою силу, и с холодным спокойствием смотрю ему в глаза.

Он извивается, пытаясь вырваться, гримасничает, норовит пнуть. Тогда я сжимаю его руки чувствительнее. Он кричит нечто, по его понятиям, оскорбительное:

— У-у! Девка! Тетька!

Это я игнорирую. Вижу — собирается плюнуть мне в лицо, но опережаю — усиленным пожатием. Он начал уставать. Но я не отпускаю. Держу и молча смотрю на него. Теперь его попытки вырваться стали слабее. Он уже не гримасничает, не пытается оскорбить, не вредничает. Ему всего лишь хочется, чтобы я отпустила его.

—      Отпусти!

—      Грубо говоришь. Научись просить вежливо: «Отпустите, пожалуйста!»

Но это ему совершенно непривычно. Просто так сдаваться он не намерен и потому снова пытается вырваться. Теперь, чтобы дать ему возможность использовать предложенный мной способ общения («пожалуйста»), я отворачиваюсь от него, смотрю спокойно за окно, продолжая держать его за руки. Боковым зрением вижу, как он, широко распахнув глаза, рассматривает мое лицо. Оно сейчас не выражает никаких эмоций, никакой неприязни к нему, никакого осуждения к нему, ибо в данный момент он ничего плохого не делает. Время идет… И вдруг:

—      Тетя Нина, отпустите, пожалуйста!

—      Вот теперь правильно! — Отпускаю его и говорю это спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, не подчеркивая значения этого достижения. Иначе будет любоваться каждым своим нормальным шагом, выпрашивать за него награду.

Младшие чувствуют силу старшего и ценят ее. Выдержка — одно из необходимейших проявлений силы. Включать ее надо почаще!

Теперь Саша присмирел. Когда возвращаются в купе его мать и наши соседи, он не перестает ориентироваться на то, как я оцениваю его поведение, часто поглядывает в мою сторону… Пока он спал, я поговорила с его матерью.

Оказывается, все это время с двухлетнего возраста он воспитывался у бабушки, а мать даже не имеет опыта общения с ним и совсем не знает, как с ним разговаривать. К концу совместного путешествия поведение Саши устойчиво изменилось к лучшему. Мать кое-чему научилась.

Совершенно аналогичные случаи неоднократно повторялись в самой разнообразной обстановке. И каждый раз просительные, угодливо заискивающие интонации матери выдавали не только слепую любовь, но и растерянность, и педагогическую беспомощность, и незнание, т. е. все, что было причиной эгоизма и эгоцентрической навязчивости младшего.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.