Цинизм – откуда он!

Цинизм

Виктора в возрасте 14 лет привела ко мне его мать, которую я знала давно как врача одной из больниц нашего города. Мы договорились, что я помогу выправить его осанку. В раннем детстве он перенес хорею, и с этим мать связывала ужасающе неровный почерк, приседающую походку носками внутрь и осанку типа «не полностью раскрытый складной ножик». У мальчика была нарушена координация движений, но специальными упражнениями и тренировкой это можно было исправить.

С карикатурно преувеличенной готовностью он принимал заданные положения. Лицо его непрерывно кривилось гримасой, которая должна была выражать самоиронию. Но она как будто плавилась, растворялась в непривычном для него благодушии. Ему нравилось заниматься «таким макаром», и он обещал мне написать «маленькое эссе» «о преимуществах стенки перед углом» (мы начинали с вытягивания вверх, спиной к стене). Он все время балагурил, острил, иронизировал. Его распирало! Ему нужно было выговориться! Это очень походило на невротизацию…

Виктор охотно приходил в наш тесный кабинет, не без смущения, но с явным удовольствием постигал «тайны вертикального положения», «премудрость передвижения на двух нижних элементах» и «секрет самоуправления верхнего элемента, именуемого головой». Лексика смешливого резонерства, иронические комментарии своих действий обнаруживали некоторую вербальную оснащенность, приличную для 14 лет эрудицию, черточки старомодной интеллигентности и ту раскрепощенность суждений, которая свидетельствовала об отсутствии зажатости в домашних условиях. Приятельские и доверительные интонации в обращении к матери подтверждали это. Он не обойден и дружбой, к нему часто приходят домой его соклассники и вместе что-то мастерят. Виктор признается:

—      Я открыл в себе склонность в присутствии друзей заменять работу своих верхних конечностей работой самого верхнего элемента, люблю давать ценные указания!

—      А как на это смотрят друзья?

—      Народ? Народ пока не ропщет! Им даже нравится: реагируют дружным ржанием…

Не так уж часто встретишь сочетание этих двух тенденций— повелевать и смешить. Откуда это?.. Отец?.. С отцом иногда бывают «короткие перестрелки», но…

—      Мой предок мне весьма импонирует. Конечно, он предпочитает музыке Вивальди суровую музыку станков своего завода. Но он не только главный инженер, у него и руки — все умеет! Я ленив на руки, но при нем приходится выкладываться, иначе потеряешь лицо… даже если это и не лицо, а рожа… Осенью закончили с ним пристройку к даче.

Когда Виктор говорит об отце, то в непроизвольной имитации отцовской манеры вдруг на мгновение фиксируется начальственность, диктат, но с подсветкой сыновьего восхищения.

Так, значит, отец, хотя и требователен, на Виктора не давит, но вызывает потребность вот так же диктовать, распоряжаться. То, что подросток отдает себе в этом отчет (и не только себе), служит противовесом этой потребности, уменьшает возможность устойчивой тенденции.

Но откуда гримасы, зубоскальство, шутовство?

Его мать — у меня в кабинете, в гостях и у себя дома—не опускается до пустого балагурства, ее речь всегда обдуманна, в ней все выглядит взвешенным, отмеренным и очень точн,о назначенным, что не исключает своеобразной «фигуральности», неожиданности ее выражений. Слегка старомодная изысканность ее интонаций придает своеобразный шик нарочитым «демократичным» выражениям: «забалдеть», «отпасть», «стоять на ушах», «до посинения». Но это шалость. Она действительно остроумна. Беседы с ней всегда содержательны. От нее можно услышать оригинальную интерпретацию какого-либо жизненного (бытового или социального) явления, события в жизни ее больницы, кино, спектакля, книги, вернисажа. Законодательница мод, ценительница духов, бижутерии, мехов и тканей… Прекрасная портниха, отменный кулинар, мастер интерьера… Эта поразительная способность вести хозяйство без внешних усилий, с изящной легкостью, с любовью к дому, где все всегда блещет чистотой и радует глаз и вкус. И сама она — с ее роскошными голубыми волосами— воплощенная элегантность, усиленная изысканными манерами. При всем при этом — очень добросовестный, знающий свое дело врач… Однако в межличностном общении она способна совершенно неожиданно нанести удар, иногда — в спину… А потом — испытующе смотреть, как человек поведет себя. Никто не избежит ее первого пробного удара. Но от его повторения можно себя застраховать полным игнорированием его факта: она очень ценит самообладание и чувство собственного достоинства.

Ее сын при ней раскован. Она перед ним немного кокетничает: «Ты теперь совсем покинул свою старенькую маму…»

Неужели шутовство сына является отражением манерности его матери? Как-то не похоже… Школа? ..

Бог ты мой! Стоило только начать разговор о школе, как вдруг лицо подростка исказилось, исчезло благодушное шутовство. Теперь он весь извивается в попытках передать всю меру своего отвращения и ненависти! Он захлебывается переполняющим его ядом сарказма!

Моя коллега-невропатолог, с которой мы делим кабинет, не выдерживает и выходит… А я долго молча слушаю. Иногда лаконично задаю направляющий вопрос. В непередаваемо карикатурной форме он воспроизводит наиболее рельефные черты психологических и физических портретов своих педагогов, которые у него похожи на животных. Он то хрюкает, то блеет, то мяукает… Но вот у него не хватило нужного звукового аналога… Выражение пронырливой настороженности наклоняет и вытягивает его над столом, взгляд становится отталкивающе злобным и колючим, пальцы рук превращаются в цепкие коготки, подбородок отодвигается к затылку, нос вытягивается и остро принюхивается…

—      Крыса! — невольно вырывается у меня.

—      Крысейшая из крыс!..

Что мне делать? Видеть это и больно и тяжело. Я сама была учительницей! И у меня были учителя! Считанные единицы из них вызывали желание передразнить, сделать карикатурное их изображение.

Спрашиваю Виктора:

— А кого из учителей ты любишь?

—      Никого! Правда, русалка у нас ничего, на человека больше похожа, ну и биолог — более или менее. Они с нами ладят…

—      То есть?

—      Редко придираются по пустякам. Крику тоже не любят, обходятся без истерик. За подсказку единиц не ставят. Из класса не выгоняют. Не позорят. Мы у них уроки не срываем. У них интересно бывает чаще, чем скучно. И еще они не доносят на нас в учительскую, не ябедничают. Можно сказать, на их уроках как бы отдыхаем от того зверинца… Но чтобы любить… А как это — любить учителя?

Молчу в растерянности. Мы знали, что наши были «настоящими», чувствовали это. Нам всем очень хотелось быть возле них как можно дольше. Может быть, нас притягивало и то, что им с нами тоже было интересно? Выглядело так, будто они для собственного удовольствия возились с нами на больших переменах и после уроков. От них исходили магнитные токи приобщения, посвящения, волшебство превращения… Они заражали творческим порывом и чудесно поддерживали его, не столько руководя, сколько соучаствуя в созидании. Они были лучшей частью нашей повседневной жизни, восходя в нее каждый день, подобно солнцу! «Как любить?..» Да как же было не любить их! Как не пытаться быть на них похожими! Это позднее, наедине с собой, в дотошном психологическом анализе выискивала я главный секрет любви к учителю — ее возникновения и ее сущности. Я поделюсь с вами результатом в одной из последующих глав. А пока я смогла сказать Виктору:

—      Любить учителя — это, наверное, тянуться к нему, хотеть быть с ним, радоваться встрече, хотеть быть на него в чем-то похожим, поступать как он… —         Пожалуй, это похоже на то, как я отношусь к моим ближайшим родственникам, к самым младшим из предков, к маме и к отцу. И к бабушке! У меня чудо-бабушка! Жизни не хватит переслушать все, что она знает! Живая история! Не то что наша хрюшка-историчка.

Виктор не мог не заметить, что меня коробит «хрюшка», хотя я не одернула его ни разу. Именно потому, что я не запрещала ему выражать его отношение, не осуждала, не взыскивала, не воспитывала, он смог не только заметить, он пытался смягчить произведенное им впечатление, объясняя причину неприязни:

—      Она жирная, как хрюшка… Ну, это бы ладно, у меня бабушка тоже очень полная. Но вот о бабушке у меня язык не повернется так сказать… Бабушка… Она просто очень хорошая! А эта… Бывает плохой человек, весь — противный! Ну вот, это наша историчка. Сквозь ее физическое свинство не просвечивает ничего! Пытается говорить с этакой легкостью: «Насобачитесь!», «Ты что это, бухой сегодня?» — а глаза тупые, как у свиньи. А главное — ведет себя по-свински. Не спрашивая, может залепить двояк — за то, что подсказывал. И потом всю четверть грозит: вот выведу за четверть двойку! И вот ведь скотина — не спрашивает, а только взглянет, усмехнется с тупым злорадством, довольнешенька! Ну как я объясню отцу, что оценка — не за ответ! Он не верит, что за подсказку, говорит, что быть такого не может. Знания—одно, а поведение — другое! Ну, я ему сдал зачет по истории, он по книжке проверял. Удивился! Но в школу не пошел: «Сам заработал, сам и исправляй положение!»— и матушке запретил ходить выяснять… А хрюшка ждет поклона. Есть у нее пара любимчиков, но и те над ней смеются. Когда она рассказывает, воем про себя от отвращения: когда говорит’, ее хрюкалка так противно шевелится, притом противный голос, казенный слог, ничего за ухо не цепляется, кроме скверного голоса… Опять пытаюсь вернуть его к тем учителям, которые с ними «ладят».

—      Плохого про них сказать не могу. Этих двух все ребята выделяют. Но не замечал, чтобы кто-то особо тянулся к ним. У нас ни к кому не тянутся!

—      А как ты думаешь, почему даже к этим двум нет притяжения? —     А оно им ни к чему. Они отведут урок и скорее — в учительскую, домой! У русалки — ребятенок маленький, а у биологички — двое, один в десятом, другой — где-то там в младших. Им не до нас…

Внутри что-то сжалось, воспоминание опять вдруг включило чувство пережитого стыда перед Светой Половинкиной, бывшей моей ученицей. И я рассказала Виктору:

—      А ты знаешь, почему спешат? Вот говоришь — у «русалки» ребенок… У меня тоже был маленький ребенок. Ведешь урок, а мысли — там, с ним! Любая мать так устроена. Особенно, если нездоров, если маленькому трудно, плохо, если он с чужими… Была у меня в девятом классе девочка Света Половинкина. Очень не глупая, но предельно пассивная. Из-за парты вставала так, будто сверху крюком ее подтягивали за одно плечо. Встанет — и ждешь, когда она заговорит. И подгонять нельзя — совсем ничего не скажет. И ждать — урок-то, сам знаешь, короткий… Как-то затеяла я сделать литературный альманах. Решила вовлечь Свету, чтобы ей стало интересно… Все уже было организовано, сочинения ребята уже почти все написали. А мне вдруг стало совсем не до того: сын у меня заболел! И в больницу не берут, и в ясли нельзя, а с кем оставлять? Упросила соседку… Ночь сижу над ним, днем — на уроках во время ответов внезапно засыпаю, забываю, на чем остановилась. Как-то вызываю Свету, она вдруг резко встала и смотрит на меня такими непривычно злыми глазами:

—      Не хочу я вам отвечать! Можете единицу ставить! — Села и отвернулась. Все неловко притихли. Я совсем растерялась, кое-как справилась с собой. На перемене подхожу к ней, пытаюсь выяснить:

—Света, что случилось? — А она своими глазищами сверкнула (они у нее огромные, серые), как будто полоснула холодным огнем.

А то!.. Я вам поверила! Старалась, как дура, радовалась, сочинение для альманаха писала.. .А никакого альманаха нет! Неделю ношу с собой, а вы даже не спросили!— Она вдруг лихорадочно рванула из парты сумку, выдернула какую-то тетрадку и, разорвав ее, швырнула на пол и выбежала из класса. Тетрадку я подобрала. И альманах с ее сочинением был выпущен. Но Света игнорировала меня и отвечала только по необходимости… Уже летом я как-то встретила ее на улице, шла я с сынишкой. Где за руку вела, где на руках несла. Она сухо поздоровалась, но я подошла к ней:

—      Света, мне очень стыдно перед тобой, я очень виновата! Но ты все же прости меня, ведь я не по небрежности тогда… Вот он (показываю на сына) был болен! Я едва могла уроки проводить, почти не готовилась к ним, на ходу засыпала…

Света вдруг покраснела:

—      Ой, Нина Васильевна, это вы меня простите! Я же не знала!.. Ну, а вы-то что же не сказали тогда?

—      Оправдываться было неловко, ты была права.

—      Ничего не права! Только не знала я… И напрасно вы нам ничего не сказали, мы бы помогли вам, ведь нас, девчонок, вон сколько! Нельзя же так! Ведь не чужие же!..

—      Вот видишь, Виктор, почему иной раз спешит с уроков учитель. Ведь он тоже человек, ему тоже может быть трудно и плохо. Когда видишь это, чувство отстраненности и обиды исчезает, хочется помочь, правда же?

Виктор надолго посерьезнел и удивительно похорошел!

—      Да на этих двух обиды и нет. Так, в общем, спокойные отношения. Без эксцессов и без особого тепла… Но эти… зверюги… — И его опять безудержно потянуло судорогой неотвязного отвращения.

Значит, болячка эта слишком серьезна, слишком давит на его психику. И потому нельзя прикрыть этот жутковатый фонтан ненависти запретом или осуждением. И вот, балансируя на проволоке профессиональной деонтологии, осторожно, от встречи к встрече продвигаюсь к истокам зла.

Оказывается, с первого класса он стал парией. Учительница не могла понять, что подергивания головой у ребенка — не кривляние, не шалость, а следствие перенесенного заболевания. Этим лее мать объясняла и плохую координацию руки при освоении каллиграфии. Но учительница насмешливо разглядывала сказочно-голубые волосы элегантной мамаши и иронически кивала головой — «пой, пташка, пой!».

Конечно, вы врач, вы все можете объяснить, как вам выгоднее! Но не надейтесь на поблажки, я заставлю его работать!

—      И она использовала полученную от матери информацию как материал для глумления:

—      Эй ты, паралитик! ..

—      Ну-ка, инвалид с рождения!

—      Где тот, который с холерой — тьфу! — с хореей?

Она ставила его в угол и высмеивала за прыгающие элементы букв:

—      У твоих букв трясучка, такие же дерганые, как ты сам! Вот стой в углу и дергайся сколько хочешь, а мы посмотрим на тебя!

Однажды, стоя в переднем углу класса, между окном и доской, он увидел, как его приятель специально для него изображает что-то смешное. Виктор не выдержал и рассмеялся. С той поры и началось его шутовство как самозащита: оно помогало компенсировать унижающий характер наказания. В дальнейшем, начиная с пятого класса, ему пришлось искать дополнительных средств самозащиты, так как среди новых учителей нашлись такие же, которые утверждались за счет унижения учащихся. Придирки по любому поводу и скандалы… И угрозы, и оскорбления, и приводы к директору, и вызовы директора в класс—на помощь учителю…

—      Какая-то жалкая дешевка… Вонючая помойка… Банное окно! — такими словами пытался Виктор передать свои впечатления. Но это было не только вокруг него, это проникало в него! И делалось это часто предумышленно — с целью причинить боль…

—      Редко кого не трогают! Есть у нас несколько «живых трупов», народ невозмутимо покладистый. Что толку их задирать, они же ничем не ответят! А нашим менторам необходим шум! Чтобы было чувство победы. «Я не таким рога сбивала!» — кричит одна. А другая: «Ты у меня в руках! Так что моя власть! Ты у меня попляшешь!»—и смотрит на тебя, будто ты у нее корову со двора увел, а она выследила! Все время в чем-то уличают, внушают нам, что мы гады, угрожают, стращают…

Диктат старшего, его авторитарные амбиции обросли еще и личными мелочными счетами. Они были нацелены на индивидуальные болевые точки каждого из ребят, кто чем-то беспокоил. Таких точек у Виктора было больше, чем у других…

Он защищался как мог. Он мог только защищаться! Весь в шипах и колючках, он ничего хорошего не ждал…

Дома, перед родителями, он ничего этого не рассказывал и не изображал — нельзя! Отец был в школе только раз:

—      С меня довольно этой болтовни!

Мать ходила на собрания и по вызовам, как могла защищала сына перед учителями. Пыталась оправдывать его учителей перед ним, но без особого энтузиазма. Иногда не пыталась скрыть иронического недоумения. К этому прибавилось ожесточение матери против своего собственного начальства: безо всяких поводов, без предупреждения ее понизили в должности, заменив человеком со стороны… С большим трудом приживалась она на новом месте, где другая начальница говорила ей:

для предупреждающего устрашения. В ее высказываниях все чаще проступал изысканно оформленный цинизм. Муж, сам хорошо защищенный статусом «дельного командира производства», не мог да и не пытался что-то изменить в психологических судьбах жены и сына. Цинизм…

Когда-то меня поразили слова молодого, весьма неглупого человека. Стремясь передать незаурядность ума одной особы, он сказал о ней уважительно:

—      Умна до… цинизма!

В иерархии достоинств личности считать цинизм вершиной… Говорить о нем с положительным знаком! Мне тогда подумалось в оправдание говорившему: молод еще! Станет старше, обретет зрелость души и высоту духа, пересмотрит. Но вот спустя почти два десятка лет в случайной встрече с дальним своим родственником, участником Великой Отечественной войны, он бросил фразу:

—      Родина!.. Да такую родину я б за пятерку продал! — и это человеку, отдавшему за спасение Родины лучшие молодые годы, здоровье и просто часть своего тела — руку и ногу. Человеку, превозмогшему свою физическую инвалидность созидательной активностью ради своего человеческого достоинства, ради той же Родины, ради людей. Можно ненавидеть все, чем она больна. Но за это — цинично «продавать»?.. А ведь этот человек до поступления в столичный вуз жил со своим отцом, который тоже был изранен на войне и тоже соединил свое человеческое достоинство с мыслью о людях, ради которых жил, которых учил… Много раз он превозмогал смерть мощью своего духа и ненавидел цинизм во всех его проявлениях.

Так откуда же он?! И что его питает? Какова его суть? Преднамеренно непристойное глумление над тем, что людям дорого, над общественной моралью — такое крайнее выражение цинизма допускается не так уж часто людьми, претендующими на интеллигентность. У них он чаще проявляется менее антисоциально — в иронии и сарказме. Как умышленное выражение пренебрежения впервые может отмечаться в подростковом возрасте. В начале развития самосознания подростка ему свойственна самонадеянность, повышенная критичность ко всему, что исходит от старших, заносчивость. Взрослым обычно не нравится такое самовыражение подростка, хотя оно еще не содержит преднамеренного оскорбления. И тем не менее старшие склонны оскорбляться и в оскорбительной форме пресекать его. А это вызывает у подростка протест. И если этот протест обретает циничную форму, то прежде всего потому, что старший его оскорбил тоже умышленно и незаслуженно! То есть одна из причин цинизма — болезненный удар несправедливостью старших.

Другая, тоже очень распространенная причина цинизма—разочарование в людях, которых подросток идеализировал. Первые разочарования переживаются очень остро! Притом подросток вообще скор на выводы, а боль утраты идеала придает им мрачный характер. Вот и расширяется сфера циничного отношения по типу: «Все они такие!» А если еще старшие лгут, если безнаказанно нарушают те моральные нормы, за несоблюдение которых подвергают оскорблению и унижению его, подростка? ..

Если семья терпит крах, если родители в своем конфликте игнорируют и его, и его отношение ко всему этому, первопричиной цинизма может послужить и это. Как и взрослые, подросток готов увидеть предумышленное оскорбление его личности там, где его нет!

Семена цинизма очень быстро прорастают и в оранжерейной атмосфере «элитарности»: положение отпрыска человека именитого, изобилие «фирменных» вещей, чувство превосходства без сознания ответственности за то, в чем превосходит, невольное подражание близким старшим, косвенное их внушение…

Цинизм очень легко приживается в психике подростка! И когда его же наказывают за это, цинизм только укрепляется. Дело в том, что одна из самых общих возрастных особенностей подростка — потребность в самоутверждении. С этим связан его эгоцентризм. К тому же этот возраст взыскателен, придирчив и очень нетерпим к боли, которую ему причиняют старшие (умышленно или по небрежности). Проявления цинизма — это для подростка и самозащита, и самоутверждение.

Цинизм может сформироваться в стойкую асоциальную позицию там, где утрачена вера в социальную справедливость, а созидательные тенденции еще не окрепли или даже не пробудились. (Особенно там, где душу разъедает зависть и соперничество, где бездуховность гонит к Вещизму и порождает алчность…)

У подростка еще нет силы, которая обеспечила бы стойкое противодействие, нравственный противовес цинизму. Он может заразиться им непроизвольно. Менее всего защищены от действия цинизма подростки из неблагополучных семей — в силу хронического эмоционального неблагополучия. Поэтому они быстрее перенимают вместе с циничными формами поведения и его сущность, где асоциальный компонент все более приобретает черты антисоциальные. Эти младшие легко становятся резервом преступного мира.

Но даже в атмосфере «патентованного» благополучия, гарантированного благопристойностью, честно заработанными средствами, бытовой опрятностью, хорошо развитым вкусом, подросток является индикатором скрытых, закамуфлированных, иногда неосознаваемых тенденций, доминирующих в семье. И если цинизм является одной из черт психологического портрета ближайшего старшего, то никакие маски интеллектуальности не могут ни скрыть, ни отгородить его от младшего. Там нет святынь. Могут быть осмеяны самые высокие чувства. Под цинизмом взрослого, пусть в самых утонченных его проявлениях, высокое самомнение всегда сочетается с духовной нищетой и безнравственностью или с духовной ограниченностью и незрелостью. И все это отпечатывается на личности младшего.

Цинизм напрочь лишен созидательного начала. Он по природе своей разрушителен. И тем более вреден он для подростка, поскольку разрушает в нем духовно-созидательный потенциал. Вам приходилось читать литературную продукцию циника? После этого очень трудно сохранить желание видеть людей, не считать само человечество трагической ошибкой природы…

Виктор рано попал под перекрестное действие двух вредных факторов. В школе это было циничное глумление над его физическим недостатком (пресс самоутверждения учителя за счет унижения младшего), а дома — изысканно оформленный цинизм матери. Пусть он был отчасти ее peакцией на несправедливость у себя на работе и на неэтичное обращение учителя с ее ребенком. Но как ни оправдывай, объясняя его появление, вред его от этого не уменьшится! Видимо, она не понимает, что теперь и от нее тоже исходит нечто вредное для ее сына. Ее инерция самозащиты теперь трансформировалась в пробы своей психологической власти, ненаказуемого психологического произвола: взять да и подшутить этак над человеком, чтобы долго не мог прийти в себя, пригвоздить его к месту внезапной иронической эскападой… А параллельно с этим убийственная констатация — при сыне! — полной педагогической несостоятельности учителей Виктора, с которыми ей приходилось сталкиваться. Мало того, при нем же все это подавалось гостям под соусом пикантного остроумия! Он тоже перенял этот тон, но даже его рамки были слишком тесны для выражения его истинного отношения. Когда мы запрещаем выражать отношение, мы не улучшаем его! Если длительное время происходила кумуляция (накопление) отрицательных эмоций, то она, не получая разрядки, может превратиться в своего рода мину замедленного действия. И в первую очередь она разрушает или уродует личность ее носителя, вплоть до полного психического краха. У каждого человека, а у подростка тем более должно быть прибежище, где он может безнаказанно, беспрепятственно излить все, что переполняет его душу. Каждый человек, кому плохо, кому трудно, должен быть кем-то выслушан!

А на деле получается так. Мы требуем от младшего не только повиновения, но и полного доверия, открытости обращенной к нам души! Мы настаиваем, добиваясь признаний, напоминающих донос и предательство. Мы вытягиваем только нужную нам информацию. Но то, что наш младший сообщает нам спонтанно (по собственному внутреннему побуждению), мы выслушиваем очень редко, а еще реже принимаем во внимание. А если информация подростка содержит отрицательную оценку старших, осуждение их действий, выражение неприязни к ним, это расценивается как более чем дерзость — это считается оскорблением! А ведь он всего лишь возвращает нам то, что мы в нем посеяли. Затыкая ему рот, мы только усугубляем зло, которое мы уже ему причинили.

Вот почему, слушая Виктора, я никогда не возмущалась ни содержанием, ни формой его излияний. И не перебивала. Он говорил, лицедействуя, утрированно имитируя интонации своих «врагинь», до тех пор, пока дер жалось отрицательное эмоциональное напряжение. Несколько раз я провоцировала его на продолжение хулы, он подхватывал этот мяч с готовностью, но все слабее. Его резко отрицательное отношение слабело уже потому, что на него не было давления. Если бы я стала уверять его, что учителя не могут быть такими, и говорить все, что обычно в таких случаях говорится, он бы стал яростно доказывать, что они именно такие и есть! И это усилило бы его ненависть и презрение к ним и оттолкнуло бы от меня.

Мы боимся оказаться в роли потакающих пособников бунта подростков, их своеволия и распущенности. Ну, как же это —не одернуть его, если он оскорбляет старших! А ведь он чаще всего не стремится именно оскорбить. Это старший хочет оскорбить его и унизить! А подросток обычно отшвыривает ему обратно брошенное в него оскорбление («сами вы…»)!

Я не потакаю, а терпеливо выслушиваю и добиваюсь снятия его эмоционального напряжения. Вот теперь он выплеснулся, несколько астенизировался (ослабел), обмяк. Учу его полной релаксации (мышечному расслаблению), овладению своим дыханием. Пока он лежит на кушетке с закрытыми глазами или за столом, положив голову на руки, внушаю ему наслаждение покоем, радость освобождения от тяжелых эмоций. Постепенно мои «формулы» включают фразы, подводящие Виктора к примирению с учителями.

Если нет уважения и любви, их не внушишь. Да и кривить душой не хочу. У него сейчас на первый план выступает (выпирает!) самозащита. Вот я ее и использую как платформу для формирования терпимости. Наличия у них недостатков не оспариваю. Но объясняю, что ему самому будет легче, будет менее противно с ними, менее больно, если он будет видеть в них просто очень усталых людей, которым тоже трудно… Это более рациональный способ самозащиты — в виде осознанной миролюбивой позиции. Он — «бескровный» или хотя бы с меньшими потерями.

Виктору льстит, что он овладевает секретом регуляции отношений с учителями. Он не глуп и принимает без возражений вот это: достоинство человека не в том, чтобы покрепче насолить обидчику, а в том, чтобы не дать родиться злобной агрессии. Разрядить начавшуюся грозу, не дать состояться конфликту — лучший способ самоутверждения!

Учу рассматривать учителей просто как людей, пытаться войти в их «шкуру». И он начинает проникаться сочувствием даже к «хрюшке», видит, как ей физически трудно передвигаться, как трудна вообще жизнь любого учителя. Ему уже не хочется называть их прозвищами. Он стал реже кривляться. Теперь нет необходимости приходить ко мне каждую неделю. Когда видимся реже, заметнее перемены. Виктор внутренне выпрямляется. Все чаще мне хочется при встрече обнять его: «Сынок!» Но ему не это от меня нужно, и я сдерживаюсь. По его выражению, он «благополучно сошел со стапеля в воды вузовской жизни». Адаптировался там быстро, стал «добрым и глупым»— тоже по его выражению. В колючках надобность отпала, и они исчезли. Мы с ним стали друзьями. Его самокритичные рассказы о своих делах, являясь модифицированным продолжением прежних излияний, были очень информативны и неподражаемо красочны. Теперь в них уже ничто не коробило…

Так прошел первый вузовский год. Но однажды он пришел ко мне в конце июня в состоянии возбуждения, в котором было что-то, напомнившее его подростковый период и — непривычно жесткое.

— Вчера в нашей альма-матер был выпускной вечер. Мы — неразлучной троицей — двинулись… Даже галстуки надели! Причесывались тщательнее, чем для объектива телекамеры! Как же! Целый год в разлуке с родной школой! Свидание! Идем пританцовывая, как в полонезе. Портативный маг захватили — записать голоса дорогих учителей… И знаете что?!—У Виктора вдруг напряглись глаза и ноздри:—Нас не пустили в школу! — То есть как не пустили? ,

Элементарно! Директриса стояла рядом с дежурными парнями и не разрешила нам войти!

—      Может, она не узнала вас?

—      Отлично узнала, потому и не впустила! — Что же она сказала?

— Мы поздоровались, но она вместо ответного приветствия нам говорит: «А ваше присутствие небезопасно для стен школы и потому нежелательно. Прошу вас отойти от крыльца подальше!» Мне трудно было воспринять, что говорил Виктор.

—      .. .Но мы сунули дежурным наш портативный магнитофон. Очень уж хотелось запись сделать на добрую память — на всю оставшуюся жизнь! И сделали! И я принес вам!

Виктор лихорадочно что-то там нажимал, чем-то щелкал… Треск, шум голосов… Виктор сказал:

—      Сейчас вы услышите речь нашего директора, этой самой директрисы, которая нас не пустила в школу.

Хорошо поставленный женский голос с искусственным пафосом, с заученной взволнованностью, перечислял заслуги школы, учителей, напутствуя выпускников:

«Не забывайте, что всем лучшим в вас вы обязаны вашим учителям. .. Помните, что мы всегда с вами!.. Родная школа всегда с любовью встретит вас, распахнет перед вами двери, когда бы вы ни пришли, откуда бы вы ни приехали! Счастливого плавания вам, дорогие наши выпускники! Не забывайте нас!» Виктор резким щелчком прервал шум аплодисментов. Он полусидел на краю стола, чего с ним никогда не бывало раньше, одна рука жестким кулаком — в кармане, другая — на коробке магнитофона. Лицо— в красных пятнах. В глазах — черные молнии ненависти. Впервые предстала она передо мной, вполне очищенная от прежнего подросткового кривлянья.

— Мы готовы были забыть все плохое, мы шли на праздник! Мы даже обрадовались, увидев ее, директрису, рядом с дежурными парнями! Разулыбались, как младенцы, готовы были гукать и пускать пузыри! А она… Теперь вы понимаете, почему наша альма матер, родная наша школа, вызывает, простите, единственное желание —помочиться на ее крыльце!.

И мне нечем было унять его боль ненависти… Нужно было время. ..

В продолжение нескольких лет Виктор имел прибежище, где мог снять душившее его напряжение, где научился здоровому самоуважению. А другие? С чем они вышли из той же школы? Какой способ общения передадут они своим будущим младшим — детям и подчиненным?

Мы сетуем на отсутствие культуры поведения, культуры общения. Если бы каждый старший смог (захотел бы!) взглянуть и осмыслить, не льстя самому себе, какой социальный резонанс получает то, что он сеет! Не доброе, не разумное! И дай бог, чтобы не вечное!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.