Что говорят о нас подростки

Что говорят о нас подростки

Все те трудные подростки, которых приводят к нам, при психологическом обследовании показывают: у них «трудные» старшие, «им ничего не докажешь!»— и это о взрослых людях, в том числе и о тех, у кого высшее образование.

Что же они обычно пытаются доказать?

Свое право на самостоятельность и на какое-то предпочтение, право на уважение к своей личности, к своему мнению, право носить одежду и прическу без санкции старших, право самим выбирать себе друзей и профессию. Право поступать по-своему в мелочах. Право на свои секреты и тайны…

У меня хранятся дневники подростков, чьи родители и учителя посягали на тайну их исповеди перед самим собой. Разумеется, нам очень хотелось бы знать о наших детях все или хотя бы как можно больше. Но мы глубоко заблуждаемся, полагая, что младший не должен, не имеет права скрывать что-то от нас, что он обязан открываться нам. Даже в случае его максимального к нам доверия он может иметь в себе нечто, не предназначенное ни для чьих ушей. Дневник —это тот молчаливый собеседник, который не посягает на личность пишущего, ничего не требует, но очень помогает, снимая большое эмоциональное напряжение, проясняя и углубляя мысль, впечатление…

Став взрослыми, вчерашние подростки, чьи дневники я прятала у себя, подарили их мне с правом публиковать (разумеется, анонимно).

Перебираю старые тетрадки… Как похоже содержание многих записей, сделанных в разные десятилетия разными людьми в том возрасте, когда подросток входит в юность.

Из дневника девочки 15 лет

Из дневника девочки 15 лет: «Какой отец странный… Ему хочется показать свою заботу о нас, чтобы мы оценили это, чтобы за это были ему благодарны, чтобы любили и уважали. Но он это так «показывает», что все из рук валится. «Заботясь» обо мне, целый час нудно ругал меня за то, что ходила на субботник в школу, кричал, будто мне хочется там рвать сапоги и одежду… Никаких объяснений с моей стороны не хотел слушать. Меня вообще дома не хотят слушать, говорят со мной как с десятилетней. С моими мнениями не считаются. И вообще замечается только мой рост. Не разрешают никого приводить домой. За всю зиму единственный раз зашла Надя, а сколько упрекали: «Что у тебя за подруга…» До чего тоскливо и скучно дома!»

Из дневника другой девочки

Из дневника другой девочки примерно того же возраста: «Обидно, что я не имею права писать в своей тетради все, что хочу. Вечная слежка со стороны матери. Но вот это — я все-таки пишу! И если мама прочтет это, пусть ей будет стыдно! Да! Пусть будет стыдно маме еще и за то, что придирается по пустякам, устраивает скандалы, вместо того, чтобы сказать по-человечески. Она ничего-ничего даже слышать не хочет, а я должна все выслушивать! А что слушать-то? Одни оскорбления: «дылда», «дура патлатая», «чтоб ты сдохла!» — это самое приличное! А как она еще выражается, это я и в своей тетради не могу написать, это неприлично! И такой человек шпионит за мной, читает мой дневник и потом ехидничает, высмеивает, что пишу… Вот если найдет дневник и на этот раз, пусть читает. Не хочет услышать от меня самой, так пусть читает: мне все это противно, и я не могу ее за это уважать. И виновата в этом она сама! А я так хотела бы любить ее и уважать. Если бы она могла понять, как это трудно и больно — любишь свою мать, но не уважаешь…»

А вот пишет мальчик:

А вот пишет мальчик: «Никакому другу этого не расскажешь, стыдно говорить такое о своих родителях. Но и за них тоже стыдно! Маму, правда, жалко, отец доводит ее, она терпит-терпит, а потом начинает кричать и плакать. Вчера он опять стал при нас с Алькой ревновать маму. Сели за стол, мама суп разливает, Алька тарелки ей подает. И с чего отец вдруг прицепился, не помню. Но таким гаденьким тоном… Противно, не хочу вспоминать. Я и брякнул ему:

«Ну ты даешь, батя! Хоть бы при Альке поаккуратней со словами-то. Мне и то неловко слушать!» А он мне: «А-а! Тебе, значит, за отца неловко! Ну и катись… Убирайся! Не смей жрать за отцовским столом!» Конечно, я из-за стола вон, схватил куртку и на улицу. А он — за мной. Догнал во дворе и с матом, при посторонних, как вора, хватает за волосы и тащит обратно. Я вырываюсь: «Ну уж, матери кого-нибудь другого, а не меня!» Тогда он надавал мне по морде — тоже при посторонних, разбил мне нос, кровь пошла. Мать тоже выбежала, увидела меня в крови, на отца кинулась, откуда силы взялись… Зачем все это? Ведь сам же опять насильно затолкал меня за стол, а я есть не могу… И когда я разучусь плакать? Ксе-как справился с этой позорной соленой водицей и говорю отцу: «Ты ни с кем не считаешься, чтобы только тебя слышали, а сам никого слушать не хочешь». А он мне: «Давай ешь готовое и слушай готовое! А тебя чего слушать? Что ты путного сказать можешь?..»

Из дневника ученицы десятого класса

Из дневника ученицы десятого класса: «Скоро-скоро, как вольная стая, разлетится вся наша семья… Как в старинной песне. Семья — не семья, а класс наш разлетится, начнем новую жизнь. Кто в армию, кто на работу… А я — куда? Мама кроме своей больницы знать ничего не хочет и настаивает, чтобы я поступала в медицинский. А мне и мамина-то медицина надоела, вечная трескотня по телефону только о своих психах, только о своих больных! Нет, конечно, это я так с досады. Мамину одержимость ее действительно благородным трудом я очень и очень уважаю. Но я не хочу быть врачом. Не хочется и все! Чувствую, что не такой я человек, чтобы возиться с больными, у меня на людей не хватает ни нервов, ни ума. Ну, не дура, конечно, учусь, слава богу, получше других. Но не так умна, как мама. А она буквально умирает, что я не хочу в мед. Я сегодня слегка с ума стронулась и как будто в эйфории ей выдала: поеду в деревню, буду на комбайне работать, налаживать сельское хозяйство… А что, мне в самом деле часто снится поле, запах машины и хлеба. Очень мне понравилось, когда, мы выезжали в колхоз поработать. Конечно, в городе привычно и кажется, что лучше. Но почему мне деревня снится?.. А мама, когда я ей про комбайн завернула, как она кричала! Я же ее отпаивала валерианкой. Ладно, пойду в мед, черт с ним, лишь бы мать так не кричала, прямо невозможно слушать: и ее жалко, и себе уж слишком тяжело. Только — господи, как все это скучно! И не знаю я, чего же мне хочется… Мама считает, что я своевольная, глупая, думаю только о развлечениях, о себе, что совсем о ней не думаю. Боится, видно, как бы я не отколола какой-нибудь номер. Наверное, подсматривает за мной, замечала, что в портфель ко мне лазит… Ничего я не отколю, пороху не хватит. Я, конечно, глупая, но смотрю иной раз на нее как на девчонку, бывают такие хорошие-хорошие отличницы-зануды, как наша Любаша… Иной раз реву — все внутри на волю просится! Хочу попробовать хоть что-нибудь сама! Но никак не получается, мама во все вмешивается: то не так, это не так, не с теми дружу, с кем надо, не так иглу держу, не ту книжку читаю, не так вилку чищу, не так утюг вожу, не так постриглась, не те чулки надела… И из всего сцены устраивает, начинает причитать: и от рук я у нее отбилась, и не жалею ее, не считаюсь с ней, и живет она только для меня, отказалась от личной жизни с тех пор, как папа умер… Хорошо еще, что дежурства у нее часто, отдыхаю от нее, хотя все равно звонит мне по два раза за вечер…»

Запись, сделанная мальчиком 14 лет

И еще одна запись, сделанная мальчиком 14 лет: «Из меня хотят сделать белого негра, раба. Дело не в том, что я делаю уборку, бегаю по магазинам, даже стираю. Это я уже привык. Когда уже все-все сделал, даже никто не придирается (потому что не к чему!), думаю: хоть сегодня заработал, отпустят в кино. Не пустили! Почему, спрашивается? «Не пойдешь и все! Отчитываться еще перед тобой!» Кореши посмеиваются: «А ты пошли его!» Это про отца. Как же, пошлешь такого… Я его боюсь. И давно ненавижу. Наверное, он догадывается и унижает меня еще больше. Как вспомню, даже сейчас прямо не знаю, что бы сделал от злости, как он меня при пацанах со двора домой за ухо вел. То, что часто бьет — это ладно, никто не видит. Но все равно обидно: зря ведь, ни за что бьет! Мечтаю я об одном: чтобы он утонул на рыбалке, пропал бы на охоте, пусть его болото засосет! Ненавижу! Сидим сегодня за столом, едим простую картошку с молоком. Он накладывает в тарелку, разминает и заливает молоком. Такой поросячий корм получается, смотреть не могу, воротит. Я разрезаю картофелину ложкой и запиваю молоком из стакана. А он требует, чтобы я ел как он, чтобы делал такое же месиво. Я говорю, что мне так не нравится. Он ударил меня ложкой по лбу и выгнал из-за стола. Мать заступилась, ей досталось тоже. Чтоб ты сдох! Деспот! Самодур! Лодырь! Эксплуататор — вот кто он! Ему лень самому для себя что-то сделать, а меня заставляет, даже если совсем некогда. Уроки делаю, задачу трудную решаю, только соображать начал, а он лежит на диване, ничего не делает. И таким ленивым голосом: «Подай мне пепельницу и сигареты!» А в другой раз что-нибудь еще. С рыбалки приедет, я должен его ящик-сидушку в порядок приводить и сапоги, окуней его противных чистить. Ему развлечение, а мне всю грязную и ненужную работу! Я для него не человек. Но только пусть он не надеется, что когда вырасту, будет так же помыкать! На улицу не отпросишься, всегда найдет дело. И все это только для него. То списки какие-то переписать, то с акта копию сделать, то мопед почистить, а кататься не дает! Чем не господин! Да только я не буду его рабом! Не буду! Только бы скорее вырасти, не таких господ свергают!..»

Как мы реагируем на такие изобличающие нас записи?

Самая распространенная реакция — взрыв негодования:

— Да как он (она) смеет!

—      Это он так платит за все, что я для него делаю!

—      Этого не может быть! Этот паршивец, эта дрянь врет! Я не такой! Я не такая!..

Продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.